Культурный геноцид в Уголовном кодексе: возможно ли и каковы перспективы?

Удар по Киево-Печерской лавре в ночь с 14 на 15 июня 2026 года подтолкнул к тому, что в Верховной Раде зарегистрировали (аж!) два законопроекта — №15331 и №15331-1. Оба предлагают добавить к статье о геноциде составляющую о разрушении культуры, фактически узаконивая понятие «культурный геноцид» (до этого оно было лишь частью академической дискуссии во всем мире). 30 июня комитет ВРУ поддержал №15331 и отклонил №15331-1, отметив, что отдельные его элементы могут быть учтены позднее.

Решение давно назревшее и позитивное, но дьявол в деталях: станет ли новая норма вкладом в международное право, или останется политической реакцией на войну, покажет время, а пока стоит разобраться в самих проектах.

Откуда идея?

Идея не новая, а просто хорошо забытая. Еще в 1940-х Рафаэль Лемкин, описывая зверства нацистов, вкладывал в слово «геноцид» более широкое содержание: уничтожение группы означает уничтожение всего, что делает ее такой: языка, культуры, религии, памяти. Эти идеи не поддержали, не в последнюю очередь из-за сопротивления государств, собственная политика которых подпадала бы под такое определение. Поэтому культурное измерение изъяли из финального текста Конвенции о геноциде 1948 года, оставив только отдельные его элементы, в частности запрет насильственного перемещения детей.

К этому наследию обратилось Общество Рафаэля Лемкина, чью концепцию в 2026 году поддержал профильный комитет ВРУ — и на энтузиазме уже самих депутатов она раздвоилась: вместо одного появилось два проекта.

Итак, вопрос — какой выбрать? Нужно читать и анализировать!

Общее и отличное

Оба проекта добавляют к статье 442 («Геноцид») пункт об уничтожении культурного наследия, присваивании культуры и переписывании памяти как инструменте совершения геноцида. На этом общее заканчивается — можно выделить два основных отличия.

№15331 подает эти преступления как иерархизированную систему с правовой, политической и риторической основой, чего не хватает второму проекту. В то же время №15331-1 добавляет к списку еще и преследование деятелей культуры, науки, образования, медиа и религии и навязывание «превосходства» чужой культуры, но привязывает эти положения преимущественно к оккупированным территориям.

Проект №15331-1 также предлагает изменить статью 298 УКУ и наказывать за то, что музейные ценности вовремя не эвакуировали из зоны боевых действий, из-за чего те погибли или достались врагу. Идея действительно неплохая, но рискованная: под удар могут попасть музейщики, которые просто физически не успели все спасти, — и эффект получится обратный, люди будут бояться брать на себя ответственность. К тому же это больше похоже на служебную халатность (статья 367), чем на международное преступление, и по сути настолько отличается от геноцида, что должно быть частью полностью отдельного законопроекта — с дополнительным пересмотром и самого порядка эвакуации ценностей. А сейчас это скорее «мертвый прицеп», чем продуманный шаг.

Сильные и слабые стороны каждого из проектов

№15331 сосредоточен на качественной обработке преступления культурного геноцида: он признает уничтожение культуры геноцидом не само по себе, а тогда, когда оно является способом или подготовкой к уничтожению группы. Культура здесь — инструмент, а не отдельная цель преступления. Это удерживает норму в рамках общепринятого понимания геноцида и вместе с тем потенциально снижает риск упреков, что Украина в одностороннем порядке «изобрела» культурный геноцид вопреки Конвенции 1948 года. Да и сама пояснительная записка к проекту стоит внимания — это довольно неплохой научный текст, который независимо от судьбы законопроекта точно может обогатить украинскую и международную дискуссию вокруг понимания и квалификации культурного геноцида.

Вместе с тем есть и недостаток — проект не упоминает преследование деятелей культуры, образования, медиа и религии как доказательство преступления, хотя такие аргументы уже звучали — и у Лемкина, и в Трибунале в отношении бывшей Югославии (в частности в делах Блашкича, Прлича, Стругара). Впрочем, это легко исправить, если доработать текст.

№15331-1 добавляет и преимущество: преследование деятелей культуры и навязывание превосходства одной культуры над другой. Но в то же время проект отягощен несколькими недостатками и к тому же заметно более политический по тону: его сопровождает постановление №15338 с формулировками типа «Путин навсегда зафиксировал свой статус одного из самых жестоких разрушителей украинской культуры». Такую риторику на международной арене традиционно воспринимают скорее как полемику, а не взвешенную правовую позицию.

Главный недостаток проекта — территориальная привязка: преследование деятелей культуры признают геноцидом только на ВОТ, хотя авторы никак не объясняют такое ограничение, что противоречит самой природе преступления: то же действие вне оккупации — формально уже не геноцид. Вместе с упоминанием о «превосходстве другой группы» (читай: идее «триединого народа») создается впечатление, что норму писали под один конкретный конфликт и исполнителя. А такую по сути политическую позицию легче будет отвергнуть, особенно на международной арене, где партнеры смогут аргументировать, что Украина криминализирует не геноцид как таковой, а конкретного врага.

Еще одна критическая проблема — пояснительная записка не совпадает с текстом самого закона: она в нескольких местах говорит о создании отдельного преступления «культурный геноцид», а текст лишь добавляет новый образ совершения к уже существующей статье о геноциде. Если же эту часть скопируют в окончательный текст проекта, в будущем наши судьи или прокуроры могут столкнуться с тем, что не будут понимать, как эту норму применить, а потому вообще не будут работать с ней. К тому же записка не объясняет, почему «навязывание культурного превосходства» вообще имеет отношение к геноциду: саму по себе такую идею можно высказывать и без намерения кого-то уничтожить. То есть идею (неплохую) к закону добавили, а логику, почему она вообще является геноцидом, — нет.

И, наконец, в проекте смешаны две разные по весу вещи — расширение понятия геноцида и наказание за неэвакуированные музейные ценности. Создается впечатление, что авторы словно «уравнивают» тягчайшее международное преступление с обычной служебной халатностью, хотя по степени тяжести это вещи абсолютно разного порядка.

Геноцида без умысла не бывает

Простыми словами: чтобы доказать геноцид, масштаб разрушений — не главный фактор, хотя и важный. Главное — доказать намерение: то есть показать, что преступное действие было совершено именно для того, чтобы уничтожить группу.

Здесь может возникнуть вопрос: а что если достопримечательность пострадала случайно — скажем, ракета или дрон отклонились из-за действий РЭБ? Действительно, такое бывает. Но один такой случай ничего не опровергает: намерение не доказывают по отдельному эпизоду, тем более случайному. Его устанавливают по совокупности разных факторов и действий, например системности ударов по объектам культуры, риторике идеологов или исполнителей геноцида, последовательности их действий во времени, а также согласованности этого с более широкой политикой — официальными доктринами, действиями на захваченной территории (переименованиями, запретом языка, уничтожением архивов) или параллельным давлением на саму группу.

Культурный геноцид: практика и перспективы

Здесь нужно быть честными. Сам по себе новый пункт в законе — это не волшебная палочка. Он не означает, что завтра начнут выносить приговоры за культурный геноцид.

Что он действительно дает, так это правильную рамку. Сейчас следователь, документирующий уничтожение музея или церкви, должен «переводить» это на язык физического насилия, обходными путями доказывая намерение уничтожить группу. Новый закон делает эту связь прямой — и дает четкую основу для доказательств и будущих приговоров против российского руководства.

Риск в том, что это работает только при двух условиях: четкий текст и реальная способность на местах — обученные следователи, прокуроры, эксперты-культурологи и т.п. Без этого закон останется красивой декларацией.

Реальная сила этого закона — не столько внутри Украины, сколько на международной арене: наша страна ведет борьбу не только за территории, но и за то, какими словами мир будет описывать эту войну.

Признание культурного уничтожения частью геноцида может стать действенным инструментом в этой борьбе — ведь это сигнал для серьезного международного разговора и вклад в доктрину права, десятилетиями обходившую культурный геноцид стороной. Украина здесь не первопроходец — похожие дискуссии уже проходили в Канаде в отношении школ-интернатов для детей коренных народов и в уже упомянутом Трибунале по поводу  бывшей Югославии.

К тому же все чаще международные суды признают нарушения против культуры отдельным преступлением: такое мы видели, в частности, в решениях ЕСПЧ  в отношении ситуации в Крыму и в Международном суде ООН о дискриминации в образовании на ВОТ.

Вместо вывода

Оба проекта не идеальны, но если тщательно над ними поработать и не торопиться, на эмоциях от последствий очередной атаки РФ против украинской культуры, то вполне может получиться качественная и практическая норма, которую наши прокуроры и судьи действительно смогут применить на практике против российских преступников.

По сути Украина сейчас формирует не только собственное уголовное право, но и язык, которым мир будет описывать эту войну. Культурный геноцид может стать частью этого языка, но только при условии, что он будет выписан как универсальная правовая категория, а не как реакция на конкретного агрессора. Ведь сила правовой нормы измеряется не тем, насколько точно она описывает настоящее, а тем, насколько убедительной и актуальной она остается после того, как настоящее станет историей.