Что от нас скрывал Гомер: настоящая история Одиссея

«Муза, скажи мне о том многоопытном муже...»

Гомер. «Одиссей»

16 июля в украинский прокат выходит «Одиссея» Кристофера Нолана — самый дорогой фильм в карьере режиссера и первый в истории кинематографа, снятый полностью на камеры IMAX. Голливуд традиционно обещает зрителю эпос о великом герое. Проблема в том, что Гомер, если читать его внимательно, рассказывал о другом.

Самый известный путешественник мировой литературы — не совсем тот идеальный образец, за которого его выдают школьные хрестоматии. В действительности он пытался уклониться от мобилизации, коварно уничтожил человека, его разоблачившего, в первую очередь после победы ограбил мирный город, потерял всех своих людей и вернулся домой с рассказами, достоверность которых никто никогда не смог проверить.

Именно поэтому гомеровская «Одиссея» — это значительно более интересный и сложный текст, чем принято думать. Это, вероятно, древнейший в западной культуре документ о том, что физически вернуться домой с войны — только самая простая часть возвращения.

«Черную тучу внезапно Кронид распростер молневержец над кораблем нашим полым...»

Карьера знаменитого героя начиналась с откровенного «ухилянтства». Когда Агамемнон и Менелай собирали коалицию против Трои, Одиссей категорически не хотел воевать. Оракул предупредил: если он пойдет на войну, то вернется только через 20 лет нищим. На тот момент у царя Итаки только что родился долгожданный сын, он имел небольшое богатое царство и красавицу-жену — и не имел ни малейшего желания положить свою жизнь на алтарь чужой супружеской драмы. Так что он просто изобразил сумасшедшего: запряг в плуг вола и осла, начал пахать берег и демонстративно засевать его солью.

Его разоблачил Паламед — условный глава комиссии по «установлению пригодности» и, возможно, единственный персонаж цикла, более умный, чем сам Одиссей. Паламед (который, по рассказам, создал для греков часть алфавита, придумал игральные кости и разработал систему маяков) просто положил младенца Телемаха на борозду перед плугом. Отец инстинктивно остановил упряжку — и этим расписался в своем мобилизационном распоряжении на 20 лет.

Свою месть Одиссей вынашивал всю войну. По более поздним источникам, он подбросил в палатку Паламеда золото и сфабриковал письмо от троянского царя Приама. Мудрого изобретателя войско забило камнями как предателя. Это нужно помнить каждый раз, когда Одиссея называют «хитроумным»: в оригинале его хитрость имеет привкус не столько острого ума, сколько жестокой спецоперации против неудобного свидетеля.

Троянский конь — вершина его инженерной мысли — стал прелюдией к тому, как целый город ночью вырезали вместе со стариками и детьми. А первая остановка его флотилии по дороге домой — город киконов Исмар — была ограблена просто потому, что оказалась на пути: мужчин убили, а женщин и имущество поделили, о чем сам герой спокойно рассказывает в девятой песне. Античность иллюзий не питала: Данте отправил Одиссея в восьмой круг ада, где он горит в одном пламени с Диомедом именно за Троянского коня и другие «подвиги разума».

«И все же вернется Одиссей...»

Все хрестоматийные чудеса «Одиссеи» — циклоп Полифем, сирены, колдунья Цирцея, превращающая людей в свиней, лестригоны-людоеды и спуск в царство мертвых — вмещаются всего лишь в четыре песни из двадцати четырех. И все они рассказаны самим Одиссеем. Герой сидит на банкете у царя феаков Алкиноя, который обещает ему корабль и богатые дары, и начинает рассказывать, где его носило целых десять лет. Есть прямая зависимость: чем богаче обещанные дары, тем удивительнее история.

Гомер последовательно демонстрирует, что его герой виртуозно и с удовольствием врет. По возвращении на Итаку Одиссей на ходу придумывает себе по меньшей мере пять разных биографий — свинопасу, жене, родному отцу. Исследователи называют это «критскими сказами», так как в каждой выдумке он почему-то родом с Крита.

Итак, единственный источник информации о чудовищах — это профессиональный лжец, которому очень нужно было как-то объяснить обществу, почему из 12 кораблей и нескольких сотен людей домой не вернулся никто, кроме него. Если перечитать эти эпизоды как свидетельство единственного уцелевшего, текст начинает звучать как история человека, просто конструирующего себе оправдания.

Уже в первой строке поэмы Гомер называет Одиссея polytropos — эпитетом, который столетиями переводили как «хитроумный» или «многомудрый». Переводчица на английский Эмили Уилсон предложила вариант complicatedman, то есть «непростой человек».

«Целых три года она лукавством морочит ахеев...»

Пока Одиссей рассказывает феакам о нимфах и чудовищах, на Итаке происходит менее живописная, но не менее героическая история. Жена Одиссея Пенелопа — это не плоский литературный символ пассивного ожидания, которым ее сделала более поздний традиция. Это опытный политик в осаде.

Сто восемь претендентов на ее руку — не поклонники в романтическом смысле, а претенденты на трон, которые годами пируют в чужом доме и проедают чужое имущество. По архаическим нормам того времени вдова царя была легитимным инструментом передачи власти. Свекор Лаэрт вместо того, чтобы стать опорой, погружается в депрессию и живет в страшной бедности. Государства, которое бы встало на защиту царицы, просто не существует: она — сама себе государство.

Женщина в полном расцвете сил, дочь царя Спарты, оказывается перед жестоким выбором: сдаться, построить новую жизнь и похоронить в сердце горькую правду или обречь себя на невыносимое ожидание и встать на защиту собственного дома. Подобно львице, которая после исчезновения партнера должна бороться за свое потомство от посягательств чужих львов, Пенелопа становится для ребенка и кормилицей, и защитником, и отцом, и матерью. Она переживает то, что современная психология называет амбивалентной потерей: никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть факт гибели мужа, поэтому эмоциональное завершение просто не может наступить.

Тут выясняется, что самым эффективным оружием в поэме является не лук, а ткацкий станок. Четыре года она терпела грабеж, три из которых выигрывала время, водя за нос вооруженных мужчин. Она обещала выбрать нового мужа, как только закончит ткать похоронный саван для Лаэрта, но каждую ночь тайно распускала дневную работу.

Пенелопа стала хамелеоном: демонстрировала силу и показывала зубы там, где это было необходимо, а потом закрывалась в спальные и горько рыдала. Женщина, вынужденная превратиться в монолит и вырваться из архаических социальных норм, — разве это не один из главных подвигов «Одиссеи»? Трагедия и героизм Пенелопы ничем не уступают пути самого Одиссея.

«Хватит ребенком быть!»

Рядом с ней взрослеет и Телемах — мальчик, который даже не помнит отцовского лица, поскольку тот ушел на войну, когда ему не было и года. Смогли бы вы указать на выход ста восьми коренастым мужчинам, если бы были 16-летним юношей, которого поддерживают только мать и старый знакомый? Телемах был желанным ребенком, рос в материнской любви, его связь с отцом старательно лелеяли. Тем не менее в его воспитании критически не хватало сильной мужской фигуры.

Отец — это тот, кто разрешает сыну ошибаться. Когда приходит время пересаживаться на двухколесный велосипед, именно отец снимает дополнительные колесики. Он отпускает, чтобы потом с гордостью смотреть, как «будущая звезда», вопреки сбитым коленям, мчится ему навстречу. Для Телемаха эту роль взяла на себя женщина — богиня мудрости Афина. Прячась за образами царя Ментеса и старого наставника Ментора (от чьего имени и происходит само это понятие), она сняла для юноши эти «дополнительные колесики».

«В землю весло водрузи — ты окончил свое роковое, долгое странствие...»

У греков был отдельный жанр — nostoi («возвращение»), цикл поэм о пути героев домой. «Одиссея» — единственная из этих историй, которая сохранилась полностью. Именно от ее ключевого слова происходит термин, выдуманный швейцарским студентом Йоганнесом Гофером в 1688 году: ностальгия (от nostos — возвращение и algos — боль). Этим словом он описывал физическую болезнь швейцарских наемников на чужих войнах — они переставали есть, спать и воевать. Так что тоска по дому родилась именно как военный диагноз.

В конце ХХ века психиатр Джонатан Шей, десятилетиями работавший с ветеранами Вьетнама, прочитал Гомера как текст, в котором можно узнать механизмы боевой травмы и сложного возвращения к мирной жизни.

По Шею, мифический маршрут Одиссея — это карта состояний ветерана. Лотофаги олицетворяют зависимости, в которые убегают от болезненных воспоминаний (спутники плачут, когда их отлучают от сладкого плода). Пещера циклопа — самоуверенность командира, приводящая к гибели побратимов. Сирены, завлекающие Одиссея не телом, а информацией о том, «что творилось под Троей», — это руминация, навязчивое и невозможное возвращение к пережитому опыту.

А семь лет на острове Калипсо — эмоциональное оцепенение человека, который плачет на берегу и хочет только домой, но не в состоянии сдвинуться из места.

Самая точная психологическая деталь раскрывается после прибытия. Одиссей не бежит обнимать семью. Он появляется в лохмотьях и проверяет свою жену, сына и слуг, выясняя, кто сохранил верность.

Когда старая нянька Эвриклея узнает его по шраму во время мытья ног, он мгновенно хватает ее за горло и грозит смертью. Это классическая гипернастороженность человека, который вернулся из ада и разучился доверять. Финал оборачивается жуткой резней — сто восемь трупов женихов, двенадцать повешенных служанок и искалеченный пастух. Гражданскую войну на Итаке останавливает только прямое вмешательство Афины.

Гомер как будто признается: человеческих механизмов, чтобы остановить эту спираль насилия, он не видит. Чтобы обрести покой, прорицатель Тиресий приказывает Одиссею взять весло и идти вглубь суши, пока он не встретит людей, которые не видели моря и назовут весло лопатой для зерна. В современном прочтении это звучит как поиск места, где война в конце концов утратит над человеком власть.

«Смерть же твоя не в пучинах морских совершится…»

Утраченная античная поэма «Телегония» дописала этому мифа еще более горький эпилог: много лет спустя героя убил Телегон — его собственный сын от колдуньи Цирцеи. Юноша, который тоже вырос без отца и, приплыв на Итаку, просто не узнал его. Этот своеобразный темный двойник Телемаха поставил точку в истории великого путешественника, пронзив Одиссея копьем с ядовитым шипом ската.

Нолан превращает этот материал в самый дорогой миф в истории кино — около 250 миллионов долларов. Несмотря на то, что фильм еще до проката стал эпицентром культурной «войны» из-за современных акцентов актеров и неклассического кастинга (что возмутило правых комментаторов, включая Илона Маска), критики в основном отмечают беспрецедентный размах и даже элементы хоррора.

Нолана метко называют « режиссером-Роршахом» — в его фильмах каждый видит подтверждение собственных взглядов. И хотя трейлеры продают нам классического героя с мышцами и батальными сценами, Нолан, снявший «Оппенгеймера» о триумфе как проклятии, вряд ли будет делать из Одиссея плоский монумент.

Мы будем смотреть фильм в стране, где «Одиссея» давно перестала быть античной метафорой. Где сотни тысяч женщин держат свои дома и становятся монолитами, как Пенелопа. Где растет целое поколение Телемахов, возле которых часто нет рядом своей Афины.

Гомер честно предупредил нас сквозь тысячелетия: дорога домой бывает значительно дольше самой войны, а возвращение человека — это задача на много лет.