Генерал Каволи: Украина показала Западу, что такое настоящая большая война

Генерал Кристофер Каволи 38 лет прослужил в армии США и вышел в отставку четырёхзвёздным генералом. Он был 20-м Верховным главнокомандующим ОВС НАТО в Европе (SACEUR); этот пост первым занимал Дуайт Эйзенхауэр. С 2022 по 2025 год он возглавлял Европейское командование США (EUCOM), приняв командование всего через пять месяцев после начала полномасштабного вторжения России в Украину. Профессиональный специалист по России, читающий её военные доктрины в оригинале, сегодня он партнёр в Valor Equity Partners. Для подкаста "Boots on the Ground" он поговорил с Бутсом Данлэпом - бывшим армейским офицером, который служил под его началом в Афганистане, а теперь руководит инвестиционной компанией RRA Capital. Дальше - рассказ Каволи о войне, которой он занимался, о противнике, которого изучает десятилетиями, и о промышленной слабости Запада, которую только сейчас начали исправлять.

Почему четырёхзвёздный генерал пошёл работать в частный капитал

Бутс Данлэп: Расскажите, как вы оказались в Valor Equity и чем там занимаетесь.

Крис Каволи: За пару лет до отставки я уже видел, что конец карьеры близок. Мне повезло - я успел его спланировать, у многих офицеров такой возможности нет. И примерно тогда же обе мои должности начали вскрывать серьёзные проблемы в оборонно-промышленной базе.

Я совмещал две должности. Как командующий Европейским командованием США (EUCOM), я в первую очередь отвечал за помощь Украине - в том числе за поставки колоссальных объёмов боеприпасов и техники. Именно это показало мне, в каком состоянии наши запасы - и не только в США, а во всём альянсе. Некоторые позиции ушли в дефицит очень быстро, например артиллерийские боеприпасы. Наши темпы производства были рассчитаны на мирное время, на поддержание текущего уровня запасов. У нас просто не было мощностей, чтобы выпускать столько техники и боеприпасов, сколько требует современная крупномасштабная война.

Параллельно, как Верховный главнокомандующий ОВС НАТО в Европе (SACEUR), я отвечал за восстановление способности альянса вести крупномасштабную войну. После холодной войны мы сосредоточились на небольших операциях за пределами зоны ответственности - Балканы, миротворчество, Афганистан. Теперь встал вопрос, как снова защищать территорию всего альянса, а это означало перестраивать целые организации, разворачивать новые части, наращивать технику и боеприпасы.

Эти две проблемы накладывались друг на друга. И я понял: главный стратегический проект Запада на ближайшее десятилетие - заново научиться производить оружие и технику в больших объёмах и внедрять на поле боя инновации, как это происходит в Украине. Лучшего способа поработать над этим, чем привлечь частный капитал, я придумать не смог. Именно этим я, среди прочего, занимаюсь в Valor.

Клеймо на оборонке исчезает

Бутс Данлэп: Когда мы были в Афганистане, в 2006-2007 годах, технологическая индустрия относилась к оборонке как к табаку - к этому просто не притрагивались. Сейчас Кремниевая долина очень хочет помогать. Что изменилось?

Крис Каволи: В технологическом мире мы прошли путь от протестов сотрудников против любой работы, связанной с обороной, до искреннего энтузиазма. Пару недель назад я был в Гарварде и MIT, там есть небольшой консорциум - инкубатор для молодых оборонных технологических компаний, которые чаще всего создают студенты и аспиранты. Уровень вовлечённости и энтузиазма поразительный. Думаю, это связано с чувством служения, которое появилось у молодёжи, выходящей из университетов, - раньше, за последние 30 лет, это было не всегда так.

Клеймо касалось не только Кремниевой долины. Европейские правительства жёстко запрещали инвестиции в оборонку - пенсионные фонды не могли подойти к производителям вооружений даже близко. Марк Рютте, когда ещё был премьер-министром Нидерландов, говорил мне, что есть три вещи, в которые нельзя вкладывать деньги: табак, порнография и оборона. Я отвечал: спасибо, Марк, отличную компанию ты мне подобрал.

Но теперь это в основном позади. За последний год ЕС ослабил эти ограничения. Экологические критерии, которые раньше определяли инвестиционные решения, больше не касаются оборонки. Многие институциональные инвесторы в Европе наконец могут зайти в эту сферу - и это важно, потому что тамошние рынки капитала совсем не похожи на наши, и компаниям там гораздо труднее встать на ноги и продержаться до того момента, когда бизнес станет жизнеспособным.

Перевооружение альянса не может ждать

Бутс Данлэп: Вы говорили, что важность и срочность перевооружения альянса невозможно переоценить. Почему?

Крис Каволи: Потому что после холодной войны мы слишком сильно всё сократили. Во времена холодной войны всей жизнью альянса управлял один документ - Генеральный оборонный план. Мы знали планы Советского Союза и имели план противодействия им. Он определял уровень боеготовности, нужные нам силы, то, как мы проводили учения, систему командования. Когда Советский Союз распался, этот план утратил смысл. И следующие 35 лет у НАТО не было постоянных планов - только пара планов на случай непредвиденных обстоятельств.

Вместо этого мы все согласились сосредоточиться на небольших операциях за пределами зоны ответственности. Они шли далеко от дома, по нашей собственной инициативе, против заведомо более слабого противника. В этом было заложено огромное пространство для манёвра: не требовались силы крупнее бригады, логистику можно было отдать коммерческим подрядчикам. Это и был тот самый знаменитый мирный дивиденд, и мы все его собрали. Мы оптимизировали свои войска именно под такую войну - а это буквально противоположность того, что нужно для крупномасштабной обычной войны.

Потом настал 2022 год, и в Европе снова разразилась настоящая крупномасштабная война. В июне главы правительств стран НАТО встретились в Мадриде и поручили моему предшественнику Тоду Уолтерсу немедленно разработать стратегию защиты территории альянса - забыть про операции за пределами зоны ответственности и показать, как снова защитить альянс. Я принял командование через пять дней, и моей работой стало переписывание военных планов.

Когда план есть, нужно сказать, какие силы требуются для его выполнения. Поэтому впервые с 1989 года у нас появилось обоснованное с военной точки зрения требование к структуре сил, опирающееся на реальные планы. Это и есть тот самый список закупок под знаменитую цель в 2 процента. По моим подсчётам, на деле речь шла ближе к 3,7 процента совокупного ВВП на десять лет. Отсюда и берутся эти 5 процентов: 3,5 процента - на базовую оборону, чтобы построить силы, требуемые планами, плюс 1,5 процента - на обучение, логистику и инфраструктуру. Саммит в Анкаре несколько дней назад был именно об этом: мы согласовали планы, согласовали силы, каждая страна вызвалась создавать конкретные силы и средства. Теперь дело за реализацией.

Одно слово, которое определяет эту войну: масштаб

Бутс Данлэп: В Украине это выглядит как совершенно новая доктрина - дешёвые дроны, ракеты, средства борьбы с дронами. Как будет выглядеть план боевых действий будущего?

Крис Каволи: Главное, что мы видим в Украине, - это масштаб. Просто масштаб, масштаб, масштаб: объёмы расходуемых боеприпасов, число потерянных жизней, количество техники. Это совсем не то, к чему мы готовились последние 35 лет.

Россия потеряла в этой войне больше 4000 основных боевых танков. Четыре тысячи. Для сравнения: у Великобритании их около 200, и она сокращает парк примерно до 150. У Франции - действующий парк около 220. У Канады - 74. Россия потеряла танков больше, чем весь парк крупного союзника, умноженный в несколько раз, - и при этом восполнила потери. Производство и расход техники занимают в крупномасштабной войне такое огромное место, что это возвращает нас ко Второй мировой. Есть веские основания полагать, что в той войне наше военное искусство было просто неплохим, а вот промышленная мощь - фантастической, и во многом именно поэтому мы победили.

К этому мы не готовились. Тридцать пять лет операций за пределами зоны ответственности против слабых противников разбалансировали наши войска. Нам не приходилось воевать с противником, у которого была авиация, поэтому мы избавились от наземной ПВО. В армии США мы буквально списали всю ближнюю наземную противовоздушную оборону. Теперь её приходится восстанавливать.

Возможности без мощностей

Бутс Данлэп: Стоит ли вообще ещё строить танки? Разве сейчас всё не решают дроны?

Крис Каволи: Пока у нас не было равного противника, мы сделали несколько вещей. Мы исходили из того, что победим быстро, поэтому и оружие оптимизировали под это. Генералы требовали всё более совершенных систем, мы заказывали действительно сложную, совершенную технику, и промышленность её создавала. Сейчас у нас фантастическое оружие - бомбардировщик B-2 и всё такое. Но его крайне тяжело строить, оно стоит огромных денег, на него уходит много времени, поэтому его у нас немного.

А потом ты попадаешь в войну, которую не выигрываешь сразу, - затяжную войну вроде украинской, - и вдруг выясняется, что нужен серьёзный запас боеприпасов, нужны большие резервы, а построить их вовремя не получается, потому что оружие спроектировано слишком сложным для быстрого производства. Наша конструкторская философия дала нам огромные возможности, но не мощности. Чего в нашем арсенале не хватало - так это дешёвого массового оружия.

Именно это умеют делать оборонно-технологические компании. Стартапу впятером не построить бомбардировщик B-2 за одну ночь, зато они прекрасно умеют находить творческие способы наладить дешёвое массовое производство - и это уже приносит успех. В итоге у нас будет армия, где одна часть глубоко модернизирована и способна на то, что наши B-2 сделали в прошлом году в операции "Полуночный молот" против Ирана. А основная масса - это техника прежних поколений, усиленная технологиями, которые повышают её эффективность. Так выглядело большинство армий в истории. Впереди оказывается тот, кто лучше всех умеет усиливать свои устаревающие системы.

Бутс Данлэп: То есть танки у нас останутся - просто мы их адаптируем, обвесим технологиями?

Крис Каволи: В истории очень трудно найти оружие-панацею, которое меняет всё разом. Последним таким было ядерное оружие. Обычно перемены происходят постепенно. Мой друг, отставной трёхзвёздный генерал Эрик Уэсли, написал отличную статью, где сравнивает дрон с пулемётом времён Первой мировой. Пулемёт изменил всё - пока не нашлось противоядие. Как только британцы придумали танк, манёвренная война вернулась. Проблема войны дронов против дронов в том, что по сути это бой "воздух-земля", а он не даёт решающего результата. Так страну не завоюешь. Именно поэтому Украина выглядит так, как выглядит - очень смертоносно, но без решающего исхода.

Эрик хорошо это сформулировал: дроны осложнили наземный манёвр, но не сделали его ненужным. Это важное различие. Всегда должен быть способ продвигаться вперёд с огневой мощью и защитой, чтобы захватывать ключевую территорию или контролировать население. Сейчас это танк. Возможно, в будущем это будет не он, но что бы это ни было, оно должно работать иначе, с новыми технологиями, добавленными специально для борьбы с текущей угрозой - дроном. А как только дроны перестанут быть проблемой, появится что-то ещё.

Внутри головы Путина

Бутс Данлэп: Вы давно изучаете Путина. К чему всё идёт? Он когда-нибудь отступит? Чего он хочет?

Крис Каволи: Пытаться залезть в голову Путина - занятие опасное, но необходимое. В целом довольно ясно, что он хочет восстановить величие России. Он хочет, чтобы Россию воспринимали всерьёз как мировую державу, способную доминировать в своей части света и с которой обязательно советуются по любому вопросу мирового значения.

Постоянно возникает вопрос, кто Путин - стратег или тактик. Я бы сказал, он понимает свою стратегическую цель, но идёт к ней в основном через ситуативные тактические решения, надеясь, что они в сумме приведут его туда, куда нужно. В краткосрочной перспективе для этого необходимо подчинить Украину - отказать ей в праве на существование как независимой нации.

Бутс Данлэп: То есть вы не верите в мирную сделку только по Донбассу или его части?

Крис Каволи: Он хочет всё. Он хочет, чтобы Украиной управляли из Москвы, и хочет, чтобы украинцы воспринимали себя частью большой русской нации, а не отдельным независимым народом. Это часть всё более мессианского взгляда на будущее России - и чем грандиознее становится его идея восстановления российского величия, тем она опаснее.

Украина - это нынешний проект, но этим дело не ограничится. Думаю, сначала он попытается вернуть доминирование над территорией бывшего Советского Союза, а затем медленно, но верно собрать его заново. Это укладывается в очень реалистичный геополитический взгляд на мир, сосредоточенный на географических узких местах, которые всегда имели значение для войн в Европе. У России исторически нет настоящих естественных границ - крупных рек или горных хребтов. Есть широкие открытые коридоры вроде Смоленско-Брестских ворот, которые тянутся через центральную Европу, - это дорога, по которой армии на протяжении истории проходили в обе стороны. Он будет пытаться собирать территории так, чтобы сочетать политический контроль с выгодной с военной точки зрения географией.

Почему ядерные угрозы больше не работают

Бутс Данлэп: После недавнего саммита союзники пообещали десятки миллиардов на высокоточное дальнобойное оружие, ПВО и дроны, а украинские дроны теперь долетают на 1800 миль вглубь России (около 2900 км) - за Урал. Есть ли реальный риск, что Путин применит ядерное оружие?

Крис Каволи: Я не из тех, кто считает этот риск неминуемым. Путин действительно использовал бряцание ядерным оружием, чтобы время от времени отпугивать нас от определённых решений. Но этот приём работает для него всё хуже. Чем больше стран его слышали, тем яснее становилось, что этого, скорее всего, не произойдёт. Даже в моменты пика этой риторики мы видели очень мало реальных шагов по развёртыванию или применению ядерного оружия - а мы, как вы понимаете, следим за этим крайне пристально.

Поначалу было трудно. Во времена холодной войны у нас были хорошо разработанные теории сдерживания и управления эскалацией. Мы изучали Уолстеттера, Кана и им подобных. У нас были механизмы контроля вооружений, постоянные консультативные органы, горячие линии и целый язык сигналов, с помощью которых стороны могли давать понять свои намерения. Это было по-настоящему впечатляюще. Вместе со всем остальным этот навык был утрачен после холодной войны, и его пришлось заново нарабатывать - и на военном, и на политическом уровне.

Поначалу, в 2022 и 2023 годах, из-за этого мы действовали гораздо осторожнее. По мере того как к нам возвращалась уверенность в управлении сдерживанием и эскалацией, мы стали заходить дальше. Вспомните: в 2022 году главным вопросом было, не подтолкнёт ли передача Украине HIMARS Россию к применению ядерного оружия. Сейчас это звучит почти наивно. Не думаю, что нам грозит эта опасность. Россияне очень тщательно поддерживают стратегическую ядерную стабильность в отношениях с нами - именно потому, что не хотят, чтобы вопрос тактического ядерного оружия вообще встал на повестку.

Иран и те же проблемы заново

Бутс Данлэп: Перейдём к Ирану. Если бы вы советовали президенту или союзникам, какой курс действий был бы лучшим?

Крис Каволи: На этот вопрос трудно ответить публично - есть адмирал Брэд Купер, который занимает в Центральном командовании США (CENTCOM) ровно ту должность, что я занимал в Европейском командовании, и ему не нужны публичные советы отставного генерала. Но я могу указать на темы, которые сразу приходят на ум.

В Иране мы видим ту же проблему невыгодного размена, что и в Украине. В Украине россиянам было дёшево копировать "шахеды" и запускать их пачками, а единственным средством защиты для Украины были крайне дорогие западные системы, которые мы ей поставили. Отсюда и знаменитый случай, когда ракета Patriot за $2 млн сбивает дрон за $20 000. Украинцы много сделали, чтобы адаптироваться, - расчёты с пулемётами в кузовах пикапов сбивали более медленные дроны. Но всё это повторилось в ситуации с Ираном, который запускал низколетящие медленные "шахеды", а мы за предыдущие четыре года наблюдения за Украиной так и не построили системы, способные их сбивать. В итоге мы оказались в проигравшей части этого размена. За последние пару месяцев мы многое сделали, чтобы это исправить, и наши союзники в Заливе тоже плотно над этим поработали.

Вторая тема - в том, что в войне всё определяет география: узкие места, ключевая местность, всё это формирует, кто победит, а кто проиграет. И наконец, добиться решающего результата одной только авиацией крайне, крайне трудно. Мы пробовали это снова и снова на протяжении истории, и на деле есть только один пример - Япония в 1945 году, - когда авиация сама по себе дала стратегический результат.

Бутс Данлэп: Иранцы кажутся иррациональными, когда дело доходит до переговоров. Меня беспокоит, к чему это идёт, - и по России тоже.

Крис Каволи: Я бы не сказал "иррациональны". Я бы сказал "внерациональны". У большинства стран в принятии решений есть внерациональная составляющая, которую трудно понять со стороны, - и у России она точно есть. Можно поспорить, что и у нас тоже. У Ирана это коренится в том, что это глубоко религиозный режим. Можно не соглашаться с их трактовкой, но их выбор основан на вере и убеждениях, а не на неспособности мыслить логически. Это не то же самое, что иррациональность. Стране настолько исторически светской, как США, действительно трудно понять мотивы теократии, особенно радикальной.

Проблема в том, что мы все склонны к зеркальному мышлению - предполагаем, что другая сторона думает так же, как мы, - и это создаёт слепое пятно. Так происходит с Ираном, так постоянно происходит с Россией. Мы просто не понимаем мотивацию, и решение кажется нам бессмысленным.

Что он теперь ищет - в основателях и в лидерах

Бутс Данлэп: Когда вы смотрите на компании из сферы обороны и устойчивости, что вы ищете как инвестор?

Крис Каволи: Всё начинается с основателя и команды, у которых есть видение, компетенции для его реализации и упорство довести дело до конца. Дальше нужен продукт, который подходит под рынок, который мы можем реально определить. Valor фокусируется на стадии роста - примерно треть наших людей вообще не занимается инвестициями напрямую, они входят в так называемую группу масштабирования (scale group): инженеры, специалисты по производству и выручке, которые приходят в компанию и помогают решить конкретную задачу масштабирования. Мы ищем компании, которым это особенно пригодится. И мы выстраиваем такие отношения на долгий срок: развиваем их постепенно, сначала вкладываем немного, пока с обеих сторон не появится уверенность и доверие.

Бутс Данлэп: Исходя из вашего военного опыта, что вы ищете в лидере?

Крис Каволи: Во-первых, чтобы у лидера были правильные ценности - и для нас важно, чтобы они совпадали с нашими. Высокие стандарты и честность, но главное - ответственность и скромность. Раньше я редко видел, чтобы эти два последних качества так выделяли, а когда узнал Valor поближе, увидел, что здесь это по-настоящему так.

Кроме того, я опираюсь на военные исследования. Во время Второй мировой войны Джордж Маршалл заказал исследование, чтобы понять, что общего у лучших командиров дивизий. Однозначного ответа найти не удалось - у кого-то были отличные показатели физподготовки, у кого-то нет. Но два качества оказались общими для всех высоко оценённых боевых командиров: энергия и оптимизм. Основать компанию - чертовски тяжёлая работа, и для этого просто необходимо море энергии, причём заразительной. И нужен оптимизм - вера в то, что всё получится и что другой стороне тревожнее, чем тебе. Именно это позволяет навязывать свою волю и преодолевать проблемы.

Бутс Данлэп: Какая лидерская привычка даёт наибольшую отдачу?

Крис Каволи: Самоанализ. Если у тебя есть привычка постоянно спрашивать себя, правильно ли ты поступил, спрашивать об этом других, смотреть на собственные решения одновременно с верой и со скепсисом, со временем твоё суждение становится всё точнее. Часть лидерства - не выглядеть растерянным перед подчинёнными, даже когда ты растерян, а другая часть - потом честно в этом разобраться.

Какую тенденцию он хочет искоренить, а какую вернуть

Бутс Данлэп: Какая тенденция, по-вашему, должна исчезнуть навсегда?

Крис Каволи: Нежелание идти на государственную службу. Думаю, сейчас мы как раз наблюдаем обратный процесс - у людей 18-25 лет снова растёт интерес к государственной службе, и это важно. Под государственной службой я имею в виду армию, госуправление, даже благотворительность, но ещё и просто ощущение, что есть вещи важнее тебя самого, и готовность действовать исходя из этого. Гражданская сознательность. Самоотверженность. А прежняя тенденция - то самое нежелание служить - надеюсь, и дальше будет уходить в прошлое.

Бутс Данлэп: Если бы остальной мир мог перенять одну американскую традицию, какую бы вы выбрали?

Крис Каволи: Предпринимательство - при понимании, что неудача является необходимой частью роста, а не позорным клеймом, которое закрывает дальнейшую карьеру. Думаю, это почти исключительно американская черта. Я могу назвать немало стран, которые знаю и люблю, где к этому относятся совсем иначе.

Бутс Данлэп: Последний вопрос. Какое военное снаряжение вы любите больше всего?

Крис Каволи: Две вещи, потому что они всегда идут рука об руку: паракорд 550 и армированный скотч. Если бы мне разрешили взять с собой на необитаемый остров, в самолёт или на пикник только одну вещь, это был бы рулон армированного скотча и немного паракорда 550.