Харьковский художественный музей: как сохранить искусство и людей?

Российский дрон, 14 июня повредивший здание Харьковского художественного музея и его экспонаты, вызвал шквал критики в соцсетях.

На какое-то время там собралось множество ценителей искусства и экспертов по музееведению. Конечно, можно не знать, что государственный протокол эвакуации появился лишь в феврале 2026 года. Можно, наверное, никогда в жизни не видеть самого здания музея и даже не представлять, сколько там этажей. Но можно ли при таком уровне осведомленности разжигать хейт в адрес музейщиков, — это уже вопрос морального характера.

Но можно и искренне сочувствовать или предлагать реальную помощь. Люди разные. Наш разговор с заведующей отделом зарубежного искусства Харьковского художественного музея Мариной Филатовой — о сохранении людей, человечности и художественных произведений. Именно в таком порядке.

«Мы, музейщики, привыкли говорить о культурных ценностях, о фондах, об уникальных произведениях. Это наша работа, наша ответственность. Но главная ценность — человек», — уверена Марина Ивановна.

— Марина Ивановна, когда первый шок и аффект немного прошли, в памяти  обычно остаются самые острые стоп-кадры. Как этот день начинался для вас и ваших коллег?

— 14 июня выпало на воскресенье. И, как бы странно это ни звучало, я до сих пор думаю об этом, как о единственном счастливом совпадении, спасшем людей. С начала полномасштабного вторжения музей не работает для посетителей в обычном режиме. Харьков — прифронтовой город, культурно-массовые мероприятия запрещены, в воскресенье музей был закрыт. В здании не было сотрудников. И это главное. (От обломков во время удара пострадали люди возле здания. — М.Б.)

Мое личное навязчивое воспоминание — звук. Я живу рядом с музеем. Возвращалась домой, и эта гадость пролетела буквально надо мной, я это почувствовала физически еще до того, как увидела. Спряталась в арку. Через несколько минут услышала взрыв. Это был такой звук, после которого тело раньше головы понимает: что-то произошло. Увидела пожарные машины, «скорую», мчавшиеся в сторону музея. Вошла в квартиру — сразу звонок от Веры Яровой, нашего главного хранителя. Говорит, полицейский с пункта охраны позвонил, что музей горит.

Договорились: мы с мужем через десять минут будем на месте, она попытается приехать как можно быстрее.

— Если восстановить хронологию: что увидели, когда переступили порог, как координировали действия?

— В тот момент хронология — это не совсем о последовательности. Это когда ты не успеваешь думать, а просто действуешь на адреналине.

Когда мы приехали, возле музея уже были экстренные службы, ГСЧС, «скорая», полиция, мэр города Игорь Терехов. Пожарные развернули рукава и готовились подавать воду. Я сообщила, что внутри еще есть экспонаты. Игорь Терехов дал команду подождать с водой настолько, насколько это было возможно. Начали ломать двери в хранилище. Не было времени искать колбы с ключами, не было времени на обычную музейную последовательность действий. Помогали спасателям все: мэр, наши сотрудники, реставраторы Харьковского филиала Национального научно-исследовательского реставрационного центра Украины (ННИРЦУ), художники Харьковской организации Национального союза художников Украины (ХО НСХУ), заместитель директора департамента культуры и туризма Харьковской ОВА Александр Костин, ребята и девушки  из «Добробата», просто люди, которые были рядом.

Никакой «красивой» героики. Дым, пыль, напряжение, обломки, вопли, вода, сирена. Но внутри этого хаоса люди действовали максимально быстро. И очень точно, потому что здание старое: 1914 год, памятник архитектуры местного значения, построен по проекту Алексея Бекетова… деревянные перекрытия, дранка между залами. Горит очень быстро. Наверное, самым большим шоком был сам вид музея. А еще — беспомощность. Бекетовский особняк — это тело музея. Его лицо, его память, его нерв. И вдруг ты видишь его раненным. Пространство, в котором мы всю жизнь берегли красоту, само нуждается в спасении.

— Как решалось, что спасать в первые минуты? Есть ли в музее свой внутренний протокол «медицинской сортировки», то есть «триажа» для экспонатов, когда ценность определяется, например, по материалу?

— В музейной работе всегда есть понимание приоритетности. Мы учитываем художественную и историческую ценность, материал, состояние сохранности, восприимчивость к воде, огню, механическим повреждениям.

Но разговоры о «сортировке» разбиваются о реальность, когда пожарные кричат, что сейчас все рухнет, и начинают сильно лить воду. Тогда ты уже не думаешь о материале, а хватаешь все, к чему дотягиваются руки.

Огонь уничтожает мгновенно. Вода для произведений искусства тоже страшная угроза. Поэтому первоочередные действия были очень простые: вынести то, что можно вынести; отделить мокрое от сухого; не допустить дальнейшего намокания.

И все время нужно держать в голове: ни один экспонат не стоит человеческой жизни. Это не красивая фраза. Это правило, которое в чрезвычайной ситуации должно быть жестким. Когда я была на тренинге под эгидой ЮНЕСКО по поводу сохранения культурного наследия в условиях войны, зарубежные коллеги сказали очень простую вещь. Если в критической ситуации перед вами человек, животное и экспонат, очередность спасения именно такая: сначала человек, потом кошка или собака. И только потом — экспонат. Для музейщика это даже больно слышать. Потому что мы годами живем с мыслью, что должны сохранить произведение любой ценой. Но любая цена не может быть человеческой жизнью.

— Как оценивают на сегодняшний день масштабы и характер ущерба? Какие первоочередные диагнозы ставятся пострадавшей части коллекции?

— Пока реставраторы ННИРЦУ не закончили обследование всех пострадавших произведений, я не имею права разбрасываться выводами. Каждый предмет должен быть сверен по документам, осмотрен и зафиксирован актом. Важно сказать, что пострадавшие произведения готовились к эвакуации, частично были упакованы. Их не «забыли». Они были в процессе перемещения. Отдельно спасали произведения временного хранения, в частности, коллекцию Ильи Лучковского. Именно об этих работах многие спрашивают, поскольку на видео было видно, как их выносили. Но полный перечень и состояние конкретных произведений должны звучать только после официальной фиксации. Иначе можно навредить. Сказать неточно — дать повод для слухов. Реставратор иногда видит шанс там, где неспециалист уже поставил бы крест. Бывает и наоборот: внешне работа кажется не очень поврежденной, а внутри уже пошли процессы, которые трудно остановить. Самое важное сейчас — стабилизация: высушить, не допустить грибка, не дать основе деформироваться еще больше, зафиксировать повреждения, сделать описание. Реставрация — это месяцы, иногда годы работы.

— Хватает ли для этого специалистов и специфических материалов?

— Честный ответ: нет, таких ресурсов всегда мало. Особенно в Харькове. Особенно, когда речь идет о целой группе произведений. Энтузиазм не заменяет оборудования, материалов, реставрационной мастерской, вентиляции, безопасного фондохранилища.

— Есть ли сейчас угроза, что из-за бюрократических задержек или отсутствия финансирования пострадавшие экспонаты не смогут вовремя попасть на реставрацию?

— Да, такая угроза есть. И она очень реальна. Реставрация нуждается в деньгах, материалах, специалистах, времени, помещениях. Самое опасное — потерять первые недели, когда еще можно остановить часть процессов разрушения. Мне даже страшно подумать, если бы эта ужасная история произошла в морозы, когда промокшие произведения невозможно было бы подсушивать естественным образом.

Бюрократия в музейной сфере существует не случайно. Она защищает фонды. Но во время войны она не должна парализовать спасение.

— С какими юридическими и логистическими тупиками сталкивался музей все эти годы с начала полномасштабной войны?

— На начало полномасштабного вторжения не было современного, пригодного именно для этой войны порядка эвакуации музейных фондов. Музейная система тащила за собой старые советские протоколы. И по этим протоколам для харьковских музеев в случае опасности была рекомендована эвакуация фондов в российский Белгород. То есть люди на местах должны были принимать решение в условиях реальной войны, а нормативная база жила в другом измерении.

Кроме этих старых протоколов, существовал еще общий порядок эвакуации в случае чрезвычайных ситуаций, утвержденный постановлением Кабмина №841 от 30 октября 2013 года. Это действующий документ, он задавал общую рамку: кто принимает решение, организовывает эвакуацию, как работают комиссии, какие органы привлекаются. Но музейная коллекция не вкладывается в общую эвакуационную схему. Для нее нужен отдельный порядок, с соблюдением учета, сохранности, реставрационных рисков и юридической ответственности за каждый предмет. Картину, графический лист, икону, скульптуру или предмет декоративно-прикладного искусства нельзя эвакуировать по логике обычного имущества.

— Какие плюсы и минусы постановления Кабмина №229 от 18 февраля 2026 года?

— Оно действительно важное, потому что утвердило отдельный порядок временного перемещения, то есть эвакуации, культурных ценностей государственной части Музейного фонда Украины во время военного положения и их возвращения. Плюс в том, что появилась понятная зона обязательной эвакуации. Культурные ценности должны перемещать из учреждений, расположенных на территориях боевых действий или временно оккупированных, а также из учреждений, находящихся ближе 50 километров от линии столкновения. Раньше музейщики часто должны были доказывать очевидное: опасность реальна, она здесь.

Еще один плюс: определено, что эвакуированные ценности должны перемещаться в учреждения, расположенные более чем в 75 километрах от линии столкновения. Это уже не абстрактное «безопасное место». Также прописана очередность эвакуации: уникальные культурные ценности и фондово-учетная документация, самые ценные произведения общегосударственного значения, потом другие культурные ценности государственной части Музейного фонда. Для большого музея это имеет значение, потому что все одновременно эвакуировать физически невозможно.

Важно и то, что в случае прямой угрозы руководитель учреждения или уполномоченное лицо может самостоятельно утвердить решение об эвакуации, а потом незамедлительно уведомить соответствующие органы.

Но минусы тоже очевидные. Во-первых, документ появился почти через четыре года после начала полномасштабного вторжения. Во-вторых, постановление не создает автоматически места, куда можно вывезти коллекции. Можно написать «надлежащие условия хранения», но специализированных фондохранилищ в Украине не хватает. Много более безопасных регионов уже приняли огромное количество перемещенных фондов.

В-третьих, документ не решает вопрос людей. Можно прописать правильную очередность эвакуации. Но кто-то должен знать коллекцию так, чтобы определить эту очередность не формально, а по сути. Кто-то должен паковать, переносить, описывать, сверять, отвечать за акты, контролировать состояние.

И все это делают музейщики. Часто за зарплату, которая не соответствует ни уровню образования, ни масштабу ответственности, ни военным рискам. Само постановление коллекцию не спасет. Его должны выполнять живые люди.

— На каком этапе сейчас находится эвакуация коллекции?

— У нас было несколько очередей эвакуации. Самую ценную часть коллекции вывезли еще в начале полномасштабного вторжения. Но в нашей коллекции — больше 26 тысяч предметов. Работа продолжается. Часть произведений уже перемещена, часть готовится, часть нуждается в осмотре после удара, часть — стабилизации перед любой транспортировкой. Не каждый поврежденный предмет можно просто взять и повезти. Иногда дорога может «добить» его окончательно.

— Сейчас дискутируется идея нового помещения. Как вы видите эту перспективу?

— Проблема помещения у Харьковского художественного музея существовала давно. Коллекция большая, здание историческое, но оно не приспособлено ко всем требованиям современного фондового хранения. Думаю, музею нужен не жест, а продуманное решение. Бекетовский особняк должен остаться частью музея. Но фондовая и выставочная работа в Харькове сегодня нуждается в других условиях. Более безопасных, просторных, технически подготовленных.

Нужно думать не только о квадратных метрах, но и о хранилищах, температурно-влажностном режиме, укрытии, доступности, транспорте для перемещения произведений, реставрационных мастерских, пространстве для выставок и для людей, которые там будут работать ежедневно. Музей должен быть не только красивым адресом.

И я очень хотела бы, чтобы это решение не принимали кулуарно или поспешно. Здесь должны говорить музейщики, архитекторы, реставраторы, инженеры, специалисты по безопасности. Потому что если допустить ошибку на этом этапе, мы потом десятилетиями будем с ней жить.

— Сегодня также обсуждается строительство специализированного подземного хранилища для музея. Значит ли это, что классический формат музея с большими светлыми залами уходит в прошлое?

— В городе, живущем под постоянной угрозой ударов, в музее обязательно должна быть защищенная часть. И в этом случае подземное хранилище для коллекции — шанс выжить. Вопрос только в том, что это должен быть не просто бетонный подвал с табличкой «фондохранилище». Это должно быть профессиональное музейное пространство: климат, безопасность, логистика, доступ реставраторов, нормальные условия для научной и выставочной работы. Иначе мы просто перенесем проблему из одного здания в другое.

Как это ни грустно, классический формат музея в Харькове — действительно уже романтическое прошлое.

— Готовы ли мы к «подземному кураторству»? Например, как будет выглядеть украинское барокко или классическая живопись в бетонных стенах подземелья?

— Само слово «подземное» не должно нас пугать. Вопрос не в том, под землей или над землей. Вопрос в том, сделано ли это профессионально.

Конечно, украинское барокко в бетонном пространстве будет звучать иначе, чем в классическом зале. Классическое искусство тоже будет восприниматься иначе. Но, я считаю, это может открыть новые смыслы, если с этим работать разумно.

Здесь легко скатиться в красивую метафору. А музей больше не выдержит одних только метафор. Нужна совместная работа, без которой «подземное кураторство» останется эффектной фразой.

Новые смыслы не рождаются из разрушения автоматически. Разрушение само по себе ничего не создает. Смыслы приходится вытягивать из боли очень осторожно. Иногда я сама не знаю, есть ли на это силы. Но в такие моменты особенно ясно понимаешь: за твоей спиной стоят не инвентарные номера. Стоят Дюрер, голландская графика, сотни лет европейской культуры, которые сошлись в Харькове. Стоят Аделунг, Каразин, Бецкий, Алферов и много других людей, благодаря которым эта коллекция стала возможной. И тогда уже не думаешь, хватает ли сил. Просто понимаешь, что не имеешь права прервать эту историю. Поэтому сегодня мы просто делаем свою работу: спасаем, сверяем, объясняем, ищем возможности для новых проектов.

— Нет ли у вас опасений о возможном «перераспределении» или децентрализации фондов на уровне высших государственных институций после войны?

— Было бы странно делать вид, что таких опасений нет. Коллекция — это целостный организм. У него есть история формирования, логика, связи между произведениями, школами, авторами, коллекционерами.

Эвакуация спасает, но разъединяет собрание. И очень важно, чтобы временное перемещение не превратилось в новую норму. Обезопасить коллекцию можно только прозрачными документами, четким статусом перемещенных предметов, государственной позицией и профессиональной солидарностью. Харьковское собрание должно вернуться в Харьков, когда для этого будут безопасные условия. И это нужно проговаривать уже сейчас. Не потом, когда все устанут, привыкнут и скажут: «Ну, оно же уже там». Мы стоим сейчас здесь, вспоминая наших предшественников-музейщиков с 1940-х годов, так же спасавших коллекцию из огня во Вторую мировую. Они сохранили ее тогда, а мы обязаны сохранить и вернуть ее сейчас.

— Как коллектив музея переживал волну критики?

— Очень больно. Я не против критики. Но приговор без знания реальности — не критика. Это очень больно бьет по людям, которые в этот момент не сидят в соцсетях, а спасают музей.

Вопросы задавать можно и нужно. Музей — публичная институция. Мы должны объяснять, что произошло, что делалось, какие были решения. Со стороны иногда кажется, что существует какое-то одно правильное решение, которое просто не выполнили.

Нам нужна система, которая доверяет специалистам и в то же время защищает фонды. Потому что сейчас часто получается так, что музейщик отвечает почти за все, но не всегда имеет реальные инструменты, чтобы это «все» спасти.

И здесь снова возвращаемся к людям. Потому что ни одна инструкция не вынесет работы из хранилища. Ни одно постановление само не сверит инвентарный номер. Ни один приказ не заменит хранителя, который знает свою часть коллекции и понимает, что можно двигать, а что лучше не трогать до осмотра реставратора.

Что касается второго этажа, почему коллекция там была. Это было вынужденное профессиональное решение. Наш музей уже трижды страдал от взрывных волн, у здания проблемы с фундаментом, а цокольный этаж абсолютно сырой. Мы спасали произведения от медленной смерти от влаги. А теперь нас в этом же и обвиняют. Это не просто отсутствие понимания реальности современного Харькова, это системная болезнь нашего общества.

— Помогает ли объявленный сбор средств?

— Любая помощь сейчас важна. Финансовая, материальная, профессиональная, информационная. Потребностей очень много. Сбор средств помогает. Но это капля в море, и он не должен подменять государственную ответственность. Донаты могут закрыть часть неотложных потребностей. Стратегическое восстановление музея — это уровень государства, области, города и международных партнеров. И мне кажется, здесь нужно говорить прямо: если музей является частью национального культурного достояния, его спасение не может быть частным делом коллектива.

— Глава НСХУ Константин Чернявский объявил о сборе художественных произведений со всей страны для пополнения коллекции музея. Как вы видите будущую структуру этого нового спецфонда?

— Это очень важный жест солидарности. Художники откликаются, они воспринимают Харьковский художественный музей как свой, даже если живут в других городах. Для нас это действительно ощутимая поддержка. Музейный фонд не может формироваться стихийно. Даже в такой болезненной ситуации каждая работа должна пройти профессиональный отбор. Нужно понимать ее художественный уровень, исторический вес, состояние сохранности, место в коллекции, возможности дальнейшего хранения.

И есть еще один практический момент, о котором нельзя молчать. Сегодня музей фактически не имеет нормальных условий, чтобы сразу принимать в фонды новые произведения. Главная задача — спасение и стабилизация той коллекции, которая уже есть. Здание повреждено, вопрос безопасных помещений и рабочих мест для сотрудников стоит очень остро. Поэтому сейчас было бы неправильно просто принимать все, что предлагают художники, и не иметь возможности гарантировать этим произведениям надлежащую сохранность.

Если НСХУ сможет помочь не только самим сбором, но и организацией безопасного временного хранения этих работ, это уже другой разговор. Тогда можно было бы сформировать отдельный массив произведений, зафиксировать его, обеспечить условия, а потом экспертная комиссия спокойно и профессионально отобрала бы те работы, которые действительно должны войти в музейное собрание.

Эта инициатива может стать важным свидетельством времени, сильной историей, если сделать ее не на волне эмоций, а с уважением к музейным правилам.

Возможен еще один путь: часть произведений, которые художники готовы передать в поддержку музея, можно было бы выставить на благотворительном аукционе, а средства направить на восстановление музея, реставрацию пострадавших работ, оборудование безопасных помещений.

Старая коллекция — это основа, память, корни. Новый фонд может стать ответом на настоящее время. Не заменой, а продолжением. Главное — не потерять профиль музея и не действовать хаотично. Харьковский художественный музей должен остаться институцией с глубокой историей и живой современной позицией.