Джордж Фридман: Тегеран просто ждет, когда у Трампа кончится время

Пятый месяц идет война США и Израиля против Ирана, и фронт застыл в равновесии, которое никто не решается назвать победой. Погибли четырнадцать американцев. Ормузский пролив заблокирован, а ядерные объекты, ради которых все и начиналось, судя по всему, спрятаны под землей так глубоко, что уничтожить их нечем. В этом выпуске подкаста Talking Geopolitics, записанном 28 июля 2026 года, ведущий Кристиан Смит спрашивает основателя Geopolitical Futures Джорджа Фридмана, на что на самом деле ставит Тегеран. Ответ неприятен для Вашингтона. Иран не рассчитывает победить в этой войне. Он хочет, чтобы Дональд Трамп подошел к промежуточным выборам в Конгресс в ноябре, так и не закончив ее.

Где эта война на американской шкале

Кристиан Смит: Пошел пятый месяц войны США и Израиля с Ираном, а ощущение такое, будто она идет намного дольше. Удары и ответные удары, перемирие, которое тут же рассыпается, взаимные блокады - вы мне пролив, я вам пролив. Начнем с того, чтобы поместить эту войну в ряд других американских войн. Мы только что отметили 250 лет независимости США. Насколько эта война экзистенциальна с точки зрения того, что поставлено на карту для Соединенных Штатов?

Джордж Фридман: Начнем с цифры. У нас, увы, четырнадцать потерь. Четырнадцать погибших. По американским меркам это не очень интенсивная война. Во Вьетнаме мы потеряли пятьдесят тысяч. Вот в каком контексте нужно рассматривать эту войну. Мы обмениваемся ударами, но по-настоящему в войне мы пока не участвуем. Мы не втянулись в нее настолько глубоко.

Что же эта война значит для Соединенных Штатов? Кое-какое значение она имеет. Но есть войны экзистенциальные, которые угрожают будущему страны, и есть войны по собственному выбору, в которые мы ввязываемся сами. Вторая мировая была по сути экзистенциальной войной. Если бы нас разгромили Япония или Германия, будущее Соединенных Штатов оказалось бы под большим вопросом. Вьетнам, Ирак, Афганистан были выбором. Это были решения, которые мы приняли сами. На Иран нужно смотреть точно так же.

Угрозы для Соединенных Штатов тут нет, за одним исключением, и как раз это исключение президент Трамп называет главной причиной войны. Их ядерный потенциал. Как я уже говорил в этом подкасте, одной из причин войны был страх перед новым 11 сентября, только с ядерным оружием: тем, что под чужим флагом в нью-йоркскую гавань зайдет судно с ядерной бомбой на борту. Аль-Каида - разгромленный режим, но именно ее осколки и устроили 11 сентября, а убежище они получают в Иране. Если посмотреть на то, как Иран связан с этими людьми, и на их идеологию, этот страх нельзя назвать совсем уж иррациональным.

Так что пока это не экзистенциальная война. Мы от нее не рухнем. Экономике может быть тяжело, но крушения не будет. С другой стороны, если просто дать им разрабатывать ядерное оружие, то в какой-то момент, по мнению президента, война может стать экзистенциальной. Это как раз попытка не допустить такого сценария.

Что на самом деле означает "экзистенциальный"

Кристиан Смит: Можно долго спорить, что вообще значит "экзистенциальный". Какая-нибудь ядерная атака Ирана на США, сколь бы вероятной или невероятной она ни была, сама по себе не обрушила бы Америку. Но можно возразить, что это настолько красная линия, что дело почти доходит до экзистенциального.

Джордж Фридман: Когда говорят "экзистенциальный", имеют в виду не только выживание, но и катастрофические последствия. Допустим, Соединенные Штаты выжили бы в мире, где главными державами стали Япония и Германия, а мы проиграли бы войну. Это было бы экзистенциально в том смысле, что сам образ нашего существования резко изменился бы. Это не обязательно означало бы смерть, но это была бы катастрофа. Точно так же один-единственный ядерный удар по Нью-Йорку не уничтожил бы страну, но колоссально повлиял бы на то, как мы живем.

Так что экзистенциальность - это не просто вопрос жизни и смерти страны. Это глубина последствий, которые повлечет за собой событие. И я думаю, именно поэтому Трамп постоянно возвращается к ядерной теме, которую сам называл своим главным приоритетом - как и приоритетом Израиля. Именно ради этого он и ввязался в эту войну. И не будем забывать: у США, увы, есть потери, но они несравнимы с потерями настоящей войны. Нужно понимать, чем эта война является, а чем нет. Для Соединенных Штатов эта война серьезна, но идет она не так, как обычно идут войны: без больших потерь с нашей стороны.

Объекты, которые Вашингтон не может достать

Кристиан Смит: Оставим в стороне вопрос, стоило ли вообще начинать эту войну и нравился ли вам СВПД, ядерное соглашение 2015 года. Сейчас Иран не слишком горит желанием отказываться от любой ядерной программы, а варианты у Америки, судя по всему, довольно ограничены. Разве это не ситуация, в которой США придется делать намного больше, чтобы не дать Ирану получить оружие?

Джордж Фридман: Если я прав насчет ставок - а это именно "если", - то дело настолько серьезное, что просто уйти мы не можем. В то же время, если они не согласятся отказаться от своего ядерного потенциала, что нам остается? Напомню: еще до начала этой войны Соединенные Штаты нанесли удар по ядерным объектам Ирана. Уничтожить их не удалось.

Публично известно вот что - правда это или нет, я понятия не имею, - по мнению американцев, ядерный потенциал Ирана сосредоточен в основном под землей, причем настолько глубоко, что обычное оружие туда не достает. Возможно, настолько глубоко, что не достанет даже ядерное оружие. Я думаю, именно поэтому они не атакуют ядерный потенциал. Они просто не могут до него дотянуться.

Итак, если считать, что это правда и что все действуют рационально, мы стараемся максимально надавить на Иран, чтобы вынудить его капитулировать по этому вопросу. Иранцы в ответ стараются максимально надавить на Соединенные Штаты, их союзников и весь остальной мир, чтобы заставить нас остановиться.

Восстание, которого не случилось

Джордж Фридман: У Ирана на кону очень многое. На кону сам режим. Напомню: незадолго до этого, всего за месяц или около того до начала войны, там произошло восстание, при подавлении которого, как сообщается, погибли двадцать - сорок тысяч человек. Похоже, действующему режиму - а это КСИР, Корпус стражей исламской революции - противостояла серьезная оппозиция. КСИР - это сила внутри Ирана, и не только военная: под его контролем бизнес.

С нашей стороны была надежда, что иранцы поднимутся. Они не поднялись. Не поднялись, особенно после этой бойни. С иранской стороны есть надежда, что Соединенные Штаты - или хотя бы лично Дональд Трамп - окажутся в положении, когда придется капитулировать. Так что обе стороны проверяют друг друга: кто вероятнее выдержит боль, которую причиняет противник.

По-настоящему интенсивную войну мы пока не начали. Боевые действия идут на периферии конфликта. Иранцы блокируют Ормузский пролив, чтобы поднять цену на нефть и таким образом надавить на Соединенные Штаты. Мы же не бьем по ним даже близко той силой, на какую способны, и на то есть две причины. Во-первых, нам хотелось бы сначала добиться урегулирования. Во-вторых, мы не уверены, что КСИР капитулирует, сколько бы силы мы ни применили. Так что все сидят и проверяют друг друга. Полномасштабной войны нет и в помине, но каждая сторона чем-то грозит другой. Вот на какой стадии мы находимся. Куда это пойдет дальше - уже другой вопрос.

Слабый фланг Трампа - дома

Кристиан Смит: На этой неделе стало известно, что Америка пока решила не эскалировать конфликт из-за нехватки ракет Patriot и боеприпасов вообще. Вы в это верите? На войне не принято объяснять всем, что и почему ты собираешься делать. Это отговорка или правда?

Джордж Фридман: Обычно политика не вмешивается в геополитику, но здесь дело именно в политике. Значительное большинство американцев против этой войны. Причем не только демократы, но и республиканцы, потому что одной из причин, по которой избрали Трампа, было его обещание не втягиваться в бесконечные войны - вроде тех, что тянулись от Вьетнама до Афганистана, с заездом в Ирак. Эти войны никуда не привели, ничего не достигли и стоили множества жизней. Отчасти его избрали именно на обещании больше так не делать.

Заставила ли его это сделать ядерная угроза или он выбрал это сам - я не знаю его логики, но он в это ввязался. И это создало для него колоссальную политическую проблему. Не только демократы, которые недолюбливают его лично, как ни посмотри, но и немалая часть республиканцев, особенно на правом фланге, - те, кто был против прежних войн, - враждебно настроены и к этой. Проголосуют ли они против него? Он сам не уверен.

Впереди у него промежуточные выборы в Конгресс - в октябре или ноябре, я, кажется, точно не помню. И на этих выборах он может потерять контроль над обеими палатами Конгресса. Если он потеряет обе палаты, его президентство, по сути, закончится: то, что он хочет сделать, он сделать уже не сможет. Такова сила Конгресса, и Верховный суд ее только подкрепит. Так что на кону - его президентство. Он ввязался в войну, которая, как ему казалось, закончится быстро, но, как и все остальные, затянулась, а через несколько месяцев его ждут промежуточные выборы. Это война, из-за которой он лично уязвим.

Так что в каком-то смысле, если говорить о смене режима - а правительство Соединенных Штатов тоже можно назвать режимом, - у иранцев есть рычаг давления на нас. Если война продолжится, иранцы рассчитывают, что президентство Трампа может оказаться парализовано. Это становится критически важным вопросом. И я думаю, иранцы неплохо разбираются в американской политике. Они не дураки.

Иран играет по американскому календарю

Кристиан Смит: Давайте разберемся в иранской стратегии как следует. В целом мы понимаем, что они делают. Они стараются держать Ормузский пролив закрытым и во многом уже выжали максимум из своих преимуществ. В чем состоит долгосрочная стратегия? На что она на самом деле рассчитана?

Джордж Фридман: В идеале им хотелось бы, чтобы Соединенные Штаты просто ушли и оставили их в покое. Но стратегия у них такая. Они считают, что если война продлится, Трамп проиграет выборы в Палату представителей и Сенат, и в Америке сформируется другое правительство. Они знают, что он этого не хочет. Знают, что он хочет добиться с ними урегулирования. И знают, что чем ближе выборы, тем вероятнее, что он пойдет на уступки. До определенного предела.

Выборы в ноябре. Он не может вдруг заключить в октябре соглашение с серьезными уступками, потому что тогда проиграет выборы со всех сторон сразу. Поэтому они пытаются загнать его в положение, где военного поражения нет - это маловероятно, - но война просто продолжается, и, чтобы не потерять Конгресс, ему приходится идти на какое-то соглашение, чтобы ее закончить.

Их давление устроено так: они постоянно намекают, что вот-вот заключат соглашение, и постоянно его нарушают. Они хотят серьезных уступок и считают, что чем дольше это тянется, тем отчаяннее становится он. Хотя, думаю, они понимают, что ни при каких обстоятельствах в октябре - а возможно, даже в сентябре - он не сможет заключить соглашение в разгар всего этого. Поэтому они продолжают давить, как будто им безразличны его действия и тот ущерб, который он наносит стране, - в расчете, что рано или поздно Трамп все же придет к соглашению.

Точно так же Соединенные Штаты ожидали, что иранцы придут к соглашению, и надеялись на это. Это игра, в которой обе стороны, по сути, знают: Иран не может выиграть эту войну, а Соединенные Штаты не могут позволить себе цену победы в ней. Кто первым дрогнет - вот в чем главный вопрос. Так что, думаю, многое из происходящего в дипломатии - вся эта иранская манера нарушать любые данные обещания - есть форма переговоров. На переговорах вы ставите на то, у кого крепче нервы и кому сделка нужнее. А иранцы действуют настолько медленно и настолько безответственно, что у Трампа, похоже, складывается впечатление: им действительно все равно, находятся ли они в этой войне, и они готовы тянуть ее хоть вечно. Вот с этим он смириться не может.

Кристиан Смит: А что, если иранцы вообще не предложат ничего приемлемого для Трампа и он не успеет заключить сделку до промежуточных выборов?

Джордж Фридман: Тогда у него есть выбор. Либо стать президентом со связанными руками, как это уже случалось с другими президентами, либо пойти на уступки. И я думаю, иранцы рассчитывают именно на то, что он пойдет на уступки, необходимые, чтобы закончить войну. Ведь напомню: фракции в обеих партиях, которые против этой войны, считают, что ставки для нас в ней не очень высоки, что это очередная из тех войн, в которые мы влезли без особого риска. Они, возможно, даже обрадуются, если он выйдет из этой войны. Так что трудно предсказать, будет ли он выглядеть глупо или, наоборот, осторожно и рассудительно. Именно в такое положение иранцы и пытаются его загнать, и положение это незавидное.

Кристиан Смит: Если Трамп потеряет Конгресс, сможет ли он продолжать войну после промежуточных выборов?

Джордж Фридман: Деньги выделяет Конгресс. Конгресс же принимает законы. Президент может наложить вето, но если против выскажется достаточно законодателей, его можно преодолеть. Сейчас он контролирует обе палаты с небольшим перевесом и может действовать самостоятельно. После промежуточных выборов, на оставшиеся два года президентства, он потеряет значительную часть пространства для маневра.

А иранцы то и дело на что-то соглашаются. Он объявляет, что все закончится через несколько дней. А потом они выбивают у него почву из-под ног. Пока это привело его к тому, что единственный выбор - нанести масштабный удар, а я не думаю, что он на это пойдет. Военное вторжение в Иран обошлось бы очень дорого, даже если бы увенчалось успехом.

Напомню: наш послужной список в войнах после Второй мировой не блестящий. Вьетнам мы не проиграли. Мы просто договорились о завершении, которое на деле отдало Северному Вьетнаму все, чего он хотел, - Южный Вьетнам. Войну в Ираке мы тоже не проиграли. Мы просто не смогли определить, из-за чего эта война и зачем мы воюем, а потом ушли домой. Та же история в Афганистане. Ни в одной из этих войн Соединенные Штаты не вышли победителем, потому что ставки никогда не были настолько высоки, чтобы вести войну, которая стоит миллиардов и триллионов долларов и тысяч жизней. Вьетнам обошелся именно так. Ирак тоже. Это как раз то, чего он хотел избежать, и как раз в этом иранцы пытаются убедить его - что на это он не пойдет.

Почему давление не сломит КСИР

Кристиан Смит: Где та идеальная точка пересечения между тем, что может принять Трамп, и тем, чего хотят иранцы, и существует ли она вообще? Одно дело - их желание получить соглашение задолго до промежуточных выборов, но что именно он мог бы принять, не выстрелив себе в ногу?

Джордж Фридман: Он так или иначе выстрелит себе в ногу - разве что вдруг нанесет удар настолько разрушительный, что КСИР капитулирует или рухнет. Кроме ядерного удара - а я не думаю, что мы на это пойдем, - я не вижу, как это можно сделать. КСИР хорошо обучен, хорошо вооружен и, главное, предан режиму - по своей идеологии готов сражаться насмерть. В Иране есть и другая армия, Артеш, светская армия, ведущая историю еще от шаха, и сейчас она тоже включается в защиту страны, потому что именно ей по должности положено ее защищать. Так что внутри Ирана - серьезные силы.

Кто-то говорит: надо ударить по ним всем, что у нас есть. Не считая ядерного оружия, это будет очень тяжело и очень дорого. Так что Трамп зажат между ценой затяжной войны и последствиями для своего президентства, с одной стороны, и простым отступлением - с другой. Он отчаянно пытается выторговать что-то, с чем сможет жить, а иранцы раз за разом это обещают, а потом выбивают у него почву из-под ног.

Другая проблема - у нас нет способа расколоть страну изнутри, потому что здесь у иранцев есть то единственное, что действительно работает: национальная солидарность. Противники режима есть, но они до ужаса боятся выступить против него. Иранские силы развернуты так, что при нашем наземном вторжении они нанесли бы нам колоссальные потери, и, как и в других войнах, нет уверенности, что мы смогли бы довести дело до конца. Поэтому люди спрашивают: почему бы не ударить по ним всем, что у нас есть? Не считая ядерного оружия, почти все остальное, что у нас есть, окажется недостаточным, потому что для них на кону стоит все.

Кристиан Смит: В США, особенно в правых кругах, все настойчивее требуют, чтобы Америка тем или иным образом вооружила иранский народ. При этом Америка еще не бьет по критической инфраструктуре: электростанциям, мостам, опреснительным заводам. Эти две вещи могли бы сработать в связке. Смог бы КСИР это пережить?

Джордж Фридман: Правильнее спросить, смогут ли они пережить капитуляцию или соглашение, сильно недотягивающее до того, чего они хотят. Напомню кое-что важное. Когда в Тегеране на улицах прошли демонстрации, это формирование расстреляло всех этих людей. Не стоит недооценивать безжалостность иранцев по отношению к собственному народу.

В обычной войне стараются убедить общество, что война проиграна или не стоит своей цены, и таким образом породить оппозицию. Своими действиями Иран уже показал, что присоединение к такой оппозиции не самым лучшим образом скажется на вашем здоровье и продолжительности жизни.

Так что надежда на то, что если ударить по ним экономически достаточно сильно, они будут вынуждены капитулировать, на мой взгляд, не учитывает фанатизма КСИР. Они готовы к этому. Они сделают все, что потребуется. В отличие от других стран, где мы воевали и думали, что сможем оторвать население от власти, - и ни разу это по-настоящему не получилось, - в Иране это сделать особенно тяжело. Этот режим, пусть его и ненавидят все, очень силен, очень решителен, очень идеологизирован и абсолютно безжалостен. Если они были готовы убить десять, двадцать, тридцать тысяч человек до войны, что они сделают после нее? Так что я не верю, что удары по инфраструктуре и ограничение их экономики могут заставить их сдаться.

Кристиан Смит: И любая блокада неизбежно даст настоящий эффект только через годы.

Джордж Фридман: Чтобы дать эффект, нужны годы. А устраивать блокаду в эпоху дронов и ракет, которых иранцы, судя по всему, способны производить немало, - штука очень опасная. Мы уже не в тех временах, когда можно перекрыть порты баррикадой, не будучи уверенными, что при этом не потеряем и часть своих кораблей. Так что любое действие, которое можно предпринять, - это вопрос цены. Иранцы делают ставку на то, что готовы заплатить куда более высокую цену за выживание, чем Трамп готов заплатить за их поражение.

Нет безболезненного выхода

Кристиан Смит: Если бы вы сейчас были в Белом доме и советовали президенту, что бы вы сказали?

Джордж Фридман: Я бы сказал, очень вежливо: господин президент, вы гениальны, все, что вы сделали, прекрасно, а теперь мне, пожалуй, пора идти, сэр. В смысле, как вообще сказать президенту Соединенных Штатов, что он в очень трудном положении? И одного делать нельзя - капитулировать перед иранцами. И другого нельзя - уйти без победы.

Так что прямо сейчас я не знаю, как именно это сделать. Я бы сказал, что его лучшая стратегия - заключить соглашение, выгодное иранцам, и получить взамен что-то вроде отказа от ядерного потенциала. Но опять же, как только это произойдет, кто поручится, что они не отстроят его заново через две недели или три года? На самом деле Соединенным Штатам нужно только одно - чтобы у Ирана не было ядерного оружия. Иранцы могли бы пойти на такую уступку, но, думаю, они чувствуют, что на руках у них карты куда сильнее.

Если же, с другой стороны, Трампу было бы все равно, замрет ли его президентство, но он почувствовал бы, что эту войну нужно закончить, и закончил бы ее - вполне может быть, что его президентство вовсе не оказалось бы замороженным, что люди увидели бы это совсем в другом свете. Не знаю. Я не политик, поэтому избегаю политического анализа. Но, думаю, именно на это и рассчитывают иранцы: что он подойдет к выборам, желая закончить эту войну.

Кристиан Смит: Джордж, на этом остановимся. Я рад, что мы оба не в Белом доме. Спасибо большое, как всегда.