Крик в пустоту. Почему российская реакция на горящие НПЗ и Wildberries превращается не в бунт, а в сетевой писк

Когда-то в давние времена я читал спецкурс «Думать как российский офицер». То есть проникать в систему мышления противника. Курс был простым, но я столкнулся с непредвиденными сложностями.

Слушатели изо всех сил старались, но максимум, что у них получалось, — пытаться думать как плохие украинцы. А это не то. Коллаборационизм как психологическое явление — это зоологическая попытка стать похожими на агрессора, чтобы завоевать его расположение. Никогда в истории это не удавалось. Самый простой, документально засвидетельствованный пример — уважительное отношение норвежца Квислинга к Гитлеру и, наоборот, презрительное отношение клинического психопата к политическому недоумку.

Итак, в общественной оценке москалей (чтобы дважды не вставать — местами это касается и поляков) мы проецируем на большие группы свое представление о том, как можно извратить мораль и этику. Но уродство — это всегда опорная конструкция национального колорита, потому что это то, что лежит в основе.

Нас приучили думать, что архетип (для тех, кто слышал, что это такое) — это нечто величественное и духовное. Величественное — пожалуй, да. Но стоит вам заглянуть в точные, неполиткорректно адаптированные переводы греческих мифов, и вы увидите там триумф ужаса, хаоса и полной аморальности персонажей. В нашем, аристотелевском понимании. Архетип, как и живая природа, ничего не знает о морали и этике.

Поэтому наблюдать за современными российскими соцсетями — удовольствие сомнительное. Это все равно что читать клиническую историю болезни массового сознания и управления им со времен Нерона.

В последние недели ленты reels, shorts и TikTok заполонил драматичный контент: мелкие предприниматели и селлеры маркетплейса Wildberries со слезами на глазах подсчитывают миллионные убытки от пожаров на складах и логистических коллапсов. Автовладельцы снимают бесконечные очереди на АЗС или закрытые колонки без топлива в регионах, деланно удивляясь, как в «великой нефтяной сверхдержаве» внезапно исчез бензин.

Во-первых, не ведитесь на оригинальность таких проявлений.

Их вербализованные сопли выкладываются по единому шаблону. Это примитивный расчет операторов влияния на то, чтобы выдавить капли сочувствия из дегенеративной части западной аудитории. Плюс ботофермы, создающие для маргиналов эффект репрезентативности.

Получается же с палестинской тематикой, с геноцидом? Получается с Волынью и украинской тематикой в Польше? Можно сколько угодно заламывать руки по этому поводу, но эффективнее заламывать руки конкретным полезным идиотам. Пока это делается в гомеопатических дозах, идиоты в глазах других идиотов обретают статус страдальцев за идею.

Во-вторых, во всей этой волне соплей, истерик и возмущения есть еще одна фундаментальная деталь — полная, почти хирургическая ампутированность причинно-следственной связи.

Эти люди демонстративно кричат «в никуда». Если это и бунт, то специфически москальский — на коленях. Они не проклинают Путина, который развязал кровавую захватническую войну. Они вяло реагируют и на Украину. Количество тех, кто вопит о «хохлах», примерно равно количеству тех, кто шепотом обвиняет Кремль. Подавляющее большинство адресует свой визг абстрактной пустоте, космосу или стихийным силам природы. Так безопаснее.

Почему люди, из-за переноса войны на их территорию оказавшиеся в долгах как в шелках, пребывают в такой тотальной когнитивной прострации? Перерастет ли их отчаяние в фактор расшатывания российского режима или, наоборот, станет топливом для новой волны мобилизации и пополнения оккупационной армии?

То, что мы видим сегодня в коротких видео россиян, — это не просто банальный страх перед ФСБ или статьей о «дискредитации армии». Это гораздо более глубокая психологическая защита коллективного бессознательного, построенная на выученной беспомощности и так называемом защитном инфантилизме.

Для рядового москаля-предпринимателя сопоставить пожар на складском терминале или дефицит АИ-95 с ударами украинских дронов и решениями высшего руководства РФ означает мгновенную самодеструкцию собственной картины мира.

Цепочка рассуждений, если пройти ее до конца, смертельна для психики россиянина: убытки и отсутствие бензина — следствие войны — войну начал Путин — Путин ошибся — мое государство является агрессором — разрушение моей жизни оправданно и справедливо. Российская психика категорически отвергает такую последовательность. Ей психологически безопаснее воспринимать дефицит бензина или убытки на Wildberries как стихийное бедствие — град, оползень или ураган. На град не подашь в суд, ураган не обесценишь в соцсетях. Можно лишь плакать и спрашивать у небес: «За что нам это?».

На протяжении всех лет полномасштабной агрессии большая часть мелкого бизнеса и российского мещанства, паразитировавшего на нем, жила в комфортной парадигме: «Война где-то там, ее ведут контрактники, зеки и профессионалы за большие деньги, а у нас тут бизнес, закупки из Китая и кофе на миндальном молоке».

Они воспринимают атаки на НПЗ или склады не как законный акт возмездия со стороны Украины, а как досадную «производственную травму» или естественный сбой логистики. Украина для них — это не равноправный субъект, но и не враг в нашем понимании этого слова. Мы — абстрактное «неблагоприятное обстоятельство». Отсюда и вялое: «Ну, бывает».

Долгое время российская власть поддерживала иллюзию, что война никак не затрагивает глубокий тыл. Однако последние месяцы нанесли сокрушительный удар по двум столпам бытового комфорта российского «среднего класса»:

1. Логистический и финансовый коллапс мелкого бизнеса. Это миллионы людей, которые влезли в кредиты, чтобы закупить товар в Китае и реализовывать его через Wildberries и Ozon. Сбои в работе маркетплейсов, пожары и задержки из-за угрозы БПЛА означают мгновенную финансовую смерть. Они остаются с непокрытыми долгами перед банками и налоговой, которая никогда не делает скидок на «форс-мажоры».
2. Разрыв сакрального мифа о «нефтяной сверхдержаве». Бензин для россиянина — это не просто топливо. Это символ богатства и необъятности российских ресурсов. Отсутствие топлива на АЗС в регионах или скачки цен разрывают базовый социальный договор: «Нам не нужны гражданские свободы, это нормальная цена, которую мы платим за удобную жизнь в богатой нефтегазовой империи».

Они почувствовали не прозрение или раскаяние, а паническое отчаяние. «Крыша», которую Кремль обещал в обмен на полную политическую пассивность, оказалась дырявой.

Станет ли это отчаяние инструментом расшатывания режима Путина или Кремль сможет использовать ошалевших от внезапных долгов людей в своих интересах?

Рационально ожидать реализации наиболее прагматичного для Кремля сценария: потеря бизнеса/убытки на Wildberries — кредиты и долги — отсутствие института банкротства — единственный выход — контракт.

Мелкий предприниматель, оказавшийся с долгами в 2–5 млн руб. и без каких-либо перспектив восстановить бизнес, в российских реалиях становится абсолютно бесправным. В РФ нет механизма спасения от кредиторов.

И тут — государство. За подписание контракта на «СВО» региональные и федеральные выплаты в совокупности уже достигают 2–3 млн руб. Ухудшение экономического положения мелкого бизнеса и разорение населения — самый эффективный рекрутинговый инструмент для российской армии. Чем хуже и безысходнее гражданская жизнь, тем дешевле и легче Кремлю ее купить.

Когда они вопят в reels: «Куда смотрит власть? Защитите нас!», то требуют не прекращения войны, а большей эскалации. Кремлевская пропаганда канализирует эти слезы: «Видите, враг лишает вас бензина и жжет ваши товары! Нам надо сплотиться, провести новую волну мобилизации!».

Писк в никуда без упоминания настоящих виновников — не уникальный феномен. История знает немало примеров похожего реактивного поведения обществ под давлением авторитарных режимов.

Когда союзники начали массированные ковровые бомбардировки немецких городов (операция «Гоморра» в Гамбурге, разрушение Дрездена), реакция гражданского населения Третьего рейха была идентичной.

Немцы, лишившись домов и имущества, выходили на улицы, рыдали и обвиняли местных гауляйтеров в плохой работе пожарных или ПВО. Немецкий историк Гётц Али отмечал: бомбардировки воспринимались как «абстрактное внешнее бедствие». Результатом стал не бунт против Гитлера, а массовое вступление немцев в фольксштурм или работа на оборонных заводах за пайку.

На фоне Афганской войны и катастрофического развала советской экономики общество взрывалось локальными бунтами из-за отсутствия сигарет, мыла или сахара. В то же время никто не связывал пустые полки с астрономическими военными расходами СССР на гонку вооружений и содержание коммунистических режимов в Африке и Латинской Америке.

Перед капитуляцией Японии население страдало от голода. В дневниках тех времен зафиксирован массовый гнев граждан на «жадных спекулянтов» и «нечестных торговцев рисом». Мысль о том, что причинно-следственная цепочка ведет к императору и захватнической войне в Китае, блокировалась на уровне самоцензуры.

Социальная психология объясняет это тремя концептами:

1. Заученная беспомощность (Learned Helplessness). Если существо в течение длительного времени наказывать за любую инициативу, оно убеждается, что его действия ни на что не влияют.
2. Смещение аффекта (Displacement). Когда вы испытываете страх и гнев по отношению к смертельно опасному объекту, психика бессознательно перенаправляет эти эмоции на более безопасную цель.
3. Оруэлловское двойное мышление (Doublethink): способность удерживать в голове два противоположных убеждения: «Мы — великая нефтяная империя» и «Бензина нет, и все горит». Из сознания просто вычеркивают понятие «война». (Справедливости ради надо отметить, что большинство плебса в мире удерживает в голове и не такие идиотские конструкции.)

Означает ли это, что украинские удары по топливной и логистической инфраструктуре врага не достигают цели? Достигают. Но нужно разделять прямой военно-экономический эффект тактического характера и сентиментально завышенные ожидания в отношении стратегий «народного восстания в РФ».

Перенос войны на территорию РФ не выведет россиян ни на какие баррикады. Доказано Курской операцией. Это наивно и безответственно. Наоборот, в краткосрочной перспективе это даже пополнит подразделения оккупантов должниками и банкротами.

Но даже в среднесрочной перспективе это превращает российское общество в «сухое дерево». Атомизированные, разуверившиеся, напуганные и лишенные какой бы то ни было идейной убежденности люди не выйдут против Путина.

Но они не выйдут и защищать его. В российской истории еще со времен монархии такое бывало не раз.

Когда российская система в конце концов даст внутренний сбой наверху, это общество с абсолютно холодным отчуждением и даже злорадством будет наблюдать за падением Кремля.

Они так же будут снимать shorts и reels, так же пищать в космос, но ни один из них не встанет с дивана, чтобы спасти режим, который загнал их в нищету, долги и войну.