Не моральный тест. Почему решение матери вывезти ребенка нельзя мерить патриотизмом

После того как в пять утра прямо в ночных рубашках мы бежали в подвал под взрывы нескольких ракет, разорвавшихся неподалеку от нашего дома, моя дочь перестала спать. Когда наступала темнота, у нее начинались панические атаки. Сомнений не было: материнский долг взял верх — я должна была дать ребенку передышку.

С профессиональным долгом оказалось сложнее. Я всегда считала, что журналистка должна быть на острие событий, а не наблюдать за ними издалека. Поэтому, увидев в ленте соцсетей эмоциональный пост о том, что физическое существование Украины зависит от женщин, остающихся с детьми в тылу, а уехавшие дети якобы уже являются «будущим других стран», я попыталась проверить этот тезис — не только эмоционально, но и опираясь на закон и данные.

Вывод сложнее любого морального приговора. Выезд действительно имеет демографическую цену. Но решение конкретной матери вывезти ребенка из-под обстрелов нельзя измерять патриотизмом.

Безопасность ребенка — не вопрос патриотизма

Украинское законодательство исходит из того, что при непосредственной угрозе жизни безопасность ребенка — приоритет. В определенных законом случаях государство может организовать обязательную эвакуацию детей с опасных территорий. Таким образом, оно не требует от родителей оставлять ребенка под обстрелами как доказательство преданности стране — наоборот, в самых опасных случаях настаивает на эвакуации.

Поэтому призыв «оставайтесь с детьми ради Украины» не может быть универсальным правилом. Для каждой громады, дома и семьи уровень риска различается: имеют значение укрытия, доступ к медицине, частота обстрелов, возможность выехать и психологическое состояние ребенка.

В 2026 году слово «тыл» тоже требует осторожности: громады по-разному уязвимы перед угрозами, но ни одна не может гарантировать абсолютную безопасность. Поэтому решение о выезде нельзя оценивать без знания обстоятельств конкретной семьи.

Парадокс упомянутого в начале поста — в прямом призыве матерям, которые уехали, молчать о своих сомнениях, вине и размышлениях об ответственности перед детьми. Как будто сам разговор о цене такого решения может «расшатать» тех, кто остался. Но требование молчать не отменяет переживаний — оно только лишает женщин права быть услышанными. Мать, которая вывезла ребенка, может знать, что действовала ради его безопасности, и в то же время сомневаться, не потеряла ли связь со страной, профессией, семьей или образом себя. Говорить о цене своего решения — не значит призывать других уезжать. Это право нельзя ставить в зависимость от того, чье спокойствие этот разговор может нарушить.

Демографическая проблема реальна

Отрицать демографическую цену выезда матерей с детьми было бы нечестно. Украина может потерять часть человеческого капитала, если семьи не вернутся, а дети в течение долгого времени будут учиться и социализироваться за рубежом.

Но из этого не следует, что демографическая судьба страны зависит от решения одной конкретной матери. Демография — совокупный результат миллионов решений, на которые влияют безопасность, продолжительность войны, жилье, работа, качество образования детей, состояние медицины, доверие к институтам и перспективы после возвращения. Поэтому демографическую проблему нельзя решить чувством вины. Ее можно уменьшить только политикой, которая сделает возвращение безопасным, возможным и привлекательным.

Что мотивирует женщин оставаться

Исследование Центра экономической стратегии и Института поведенческих исследований American University Kyiv, проведенное в 2025 году при участии больше 2300 женщин, показывает, что решение оставаться или уезжать зависит от конкретных обстоятельств (исследователи проверяли это, в частности, с помощью эксперимента с дискретным выбором):

эмоциональной привязанности к Украине;
желания быть рядом с семьей;
наличия жилья;
ощущения принадлежности;
видения будущего в Украине.

С другой стороны, среди факторов, которые могут побудить к выезду, называют угрозу оккупации, потерю жилья, дохода и ухудшение ситуации с безопасностью.

Это не значит, что патриотизм не имеет значения. Но он не объясняет всего: человек может оставаться из-за любви к стране, из-за семьи, работы, жилья или отсутствия возможности выехать; точно так же он может уехать, оставаясь глубоко привязанным к Украине. В публичной дискуссии эти различные мотивы часто сводят к одному слову — «патриотизм», хотя конкретное решение обычно звучит иначе: спит ли мой ребенок, есть ли укрытие, можем ли мы оплатить жилье и видим ли будущее в родном доме.

Становятся ли дети «будущим других стран»

Этот тезис задел меня лично, но даже вне моего опыта он — прогноз, поданный как факт.

Честность требует признать: данные не слишком оптимистичны. Как показывают результаты пятой волны исследования Центра экономической стратегии, намерение вернуться высказывали 43% взрослых мигрантов. При этом среди тех, кто имеет партнера / партнершу в Украине, склонность к возвращению в среднем больше чем в два раза выше. В то же время 47% родителей считают, что их дети в Украину не вернутся. Наиболее оптимистично настроены родители детей, которые продолжают обучение в украинских учебных заведениях: больше половины тех, чьи сыновья и дочери обучаются дистанционно только в украинской школе, и 40% семей с опытом параллельного обучения за рубежом верят в возвращение. Больше всего убеждены в том, что их дети точно останутся за границей родители студентов иностранных университетов — 43%.

Однако эти цифры описывают только заявленные намерения, а не гарантированное поведение. Рост правых настроений в Европе, в частности в Польше, может побудить часть украинцев задуматься о возвращении. Украина может оказаться самым комфортным местом даже для тех, кто внутренне с ней расстался. Но, вернувшись, они не должны столкнуться здесь с таким же осуждением и агрессией.

В любом случае невозвращение не значит потерю украинской идентичности. Ребенок может жить между двумя странами, сохранять язык и культурные связи или в будущем строить профессиональную жизнь, связанную с Украиной.

Исследования показывают, что намерение вернуться зависит в первую очередь от безопасности, окончания войны, работы, жилья, качества государственных институций и образования для детей. Итак, государство должно готовиться к риску невозвращения, не обвиняя родителей, а создавая условия для возвращения.

Как говорит директор Института демографии Элла Либанова, вопрос не только в том, вернутся ли люди, но и в том, будут ли они чувствовать себя украинцами. Физическое возвращение — не единственная форма связи со страной. Ее нужно поддерживать — и семье, и государству.

Риск новой волны

Отдельная проблема может возникнуть после окончания войны или отмены ограничений на выезд. Мужчины, которые сейчас остаются в Украине, могут выехать к женам и детям, которые уже адаптировались за рубежом. Элла Либанова называла такой сценарий возможной второй волной миграции, масштабы которой, по некоторым оценкам экспертов, могут достигать от нескольких сотен тысяч до около миллиона мужчин.

Эти цифры не являются результатом одного репрезентативного опроса и не означают, что такой выезд неизбежен. Это сценарные оценки, которые зависят от условий после войны — от того, увидят ли люди свое будущее в стране.

Семья, которая уехала с ребенком, может со временем стать меньше связана с Украиной. Но принуждение и стыд этой связи не усилят. Наоборот, сделают возвращение психологически сложнее.

Действительно ли украинцы все чаще уезжают

Текущие настроения и будущая вторая волна — разные явления. Отдельные данные Gradus за 2026 год не свидетельствуют о росте краткосрочного намерения уехать, но это не дает оснований прогнозировать поведение семей после изменения правил выезда. Точно так же статистика пересечений границы не равна количеству людей, которые навсегда покинули Украину: один человек может пересекать границу несколько раз, а цель и продолжительность поездки не всегда известны.

За первое полугодие 2026 года из Украины выехало на 244,3 тысячи граждан больше, чем вернулось, — практически столько же, сколько и за аналогичный период в прошлом году (251 тысяча), и значительно меньше, чем в предыдущие годы (290 323 — за весь 2025 год и 442 935 — за 2024-й). Кроме того, резкий скачок, который сформировал почти весь итоговый минус первого полугодия 2026 года, приходится на июнь — 210 897 — и может быть связан с сезоном отпусков, окончанием учебного года и другими временными факторами. То есть в настоящее время данные не дают оснований говорить об ускорении чистого оттока год к году.

Впрочем, одна вещь очевидна: желание уехать сейчас и потенциальная готовность мужчин уехать после окончания войны — не взаимоисключающие утверждения. Люди могут не планировать выезд сегодня, но рассматривать его как возможность после изменения правил и в зависимости от ситуации в стране — как безопасности, так и внутриполитической.

Усталость — это не слабость

За демографической дискуссией легко не заметить состояния людей, принимающих эти решения. По данным исследования #ВАРТОЖИТИ и Kantar (февраль 2026 года), 80% опрошенных в течение месяца испытывали по крайней мере одно из негативных состояний: тревогу, напряжение, раздражение, истощение, апатию или бессилие.

Эти данные свидетельствуют о масштабной психологической нагрузке на общество. Возможно, самая точная картина — не «все больше людей бежит», а «все больше людей держится из последних сил и молчит об этом, потому что стыдно сказать вслух».

В таких условиях разделять людей на тех, кто «сознательно принимает риск», и тех, кто «бежит», означает превращать истощение в моральный тест. Первых автоматически наделяют благородством, вторых подозревают в слабости.

И мать, которая вывозит ребенка из-под обстрелов, и мать, которая остается с ребенком под обстрелами, сознательно рискуют — просто ради разных вещей. Делить людей на два «вида» по одному критерию — уехал или остался — значит упрощать их опыт и облекать осуждение в научную обертку. Человек, который уехал, не обязательно сдался. Человек, который остался, не обязан скрывать страх, чтобы доказать свою стойкость.

Не оценивать, а создавать условия

Мы видим поступок, но не видим путь, который к нему привел. Мы не знаем, что пережила конкретная женщина до отъезда, чего больше всего боится ее ребенок, есть ли у нее жилье, есть ли у нее родственники в более безопасном городе, может ли оплатить дорогу, была ли эта поездка вынужденной, временной или заранее спланированной задолго до обстрелов.

Одна мать вывозит ребенка за границу. Другая остается, потому что не может уехать, не хочет покидать родителей или партнера, имеет жилье и поддержку или считает нынешний уровень риска приемлемым. Обе могут действовать ответственно. Их решения не образуют шкалу от «смелости» до «трусости».

Государство имеет право и даже обязанность заинтересовывать граждан возвращаться. Но заинтересовывать — не значит позорить. Демографическое будущее Украины будет определять не количество осуждающих сообщений, а то, будет ли она безопасной, экономически эффективной, пригодной для воспитания детей и способной обеспечить нормальную жизнь.

Напоследок личное

Я до сих пор живу так, будто вот-вот вернусь. Несколько лет боялась покупать что-то новое на новом месте, потому что оно «не поместится в чемодан». Плачу налоги в Украине, не отключаю уведомлений «Києва цифрового» и каждые несколько месяцев еду домой, хотя каждая такая поездка изматывает физически и материально.

Мне больно представить, как матери в Украине каждую ночь переживают со своими детьми то, что пережили мы с дочкой. Я боюсь за вас, переживаю и не сплю вместе с вами во время тревог, хотя нахожусь в другой стране. Я понимаю: каждая семья делает выбор, руководствуясь собственным пониманием ответственности и личными обстоятельствами.

Моя вина за профессиональную паузу никуда не делась. Но теперь я знаю: решение защитить ребенка не противопоставлялось ответственности за страну. Лично для меня это был долг перед человеком, за которого я несу ответственность непосредственно.

Я не знаю, сколько семей вернутся, а сколько останутся за границей. Причины будут разными. Но государственную демографическую проблему нельзя решить чувством вины матерей. Патриотизм не должен быть шкалой, по которой оценивают безопасность ребенка. Защитить ребенка — не значит отказаться от ответственности за Украину.

Вопрос в другом: создадим ли мы — а следовательно, и Украина — условия, при которых семьи смогут быть связаны со страной без принуждения, стигмы и страха, а возвращение станет не моральным долгом, а реальным выбором? Готовых рецептов нет: ни призывы возвращаться, ни обещания лучшей жизни за границей не работают сами по себе. Украина должна стать безопасной, качественной и конкурентоспособной для своих граждан.