Пока есть украинцы

Наша древняя Родина всегда молода. Хотя в историческом багаже у нее века бурной жизни. Именно бурная история — секрет ее молодости. Каждое возрождение или перерождение дает новый заряд бодрости и надежд на будущее. Украинцы — те еще упрямцы. Иначе, наверное, и быть не может — такая уж у нас история с географией. Наш исторический оптимизм может показаться наивным до слез, но посмотрите — он обоснован: национальные возрождения на наших территориях возникают с регулярностью приливов и отливов. Война, набег, Голодомор, оккупация, разруха — нам не привыкать. Все отстроим. Восстановим. Засеем. Всегда так делали. Пока есть украинцы — все будет Украина.

Пока есть украинцы. Пока есть мы.

Нынешняя ситуация — как на фронте, так и в стране в целом — не располагает к излишнему оптимизму. С каждым днем — медленно, почти незаметно глазу — сжимается пространство. А также время, в полном согласии с эйнштейновой физикой. Мы следим за географическими названиями и приписываем некоторым титул «крепости». Отсчет квадратных километров — своего рода психотерапия. Даже если это обратный отсчет. Что же до цены за километр квадратный Родины… О ней говорить не принято. Да и о чем говорить, если о размере этой цены мы можем только гадать. Как о куске резины, который растягивается в любую сторону. Но однажды может порваться.

Обмен жизней на грунты нам вовсе не чужд — мы ведь земледельческая цивилизация. Мы привыкли думать и говорить о Родине в терминах больше географических, представляя привычный силуэт на карте мира. Или в ландшафтных — от родных степей до родных гор, от родного моря вверх по родным рекам до родных лесов. Где вербы и калины вдоль берегов. Это наша земля, и странно думать, что кто-то может просто выдернуть ее из-под твоих ног и забрать себе. Нежелание отдавать ее совершенно естественно. Это украинская земля — до тех пор, пока на ней есть украинцы. Если мы потеряем эти территории, украинцы с них исчезнут — даже у тех, кто уцелеет физически, украинская идентичность будет стерта. Мы уже видели, как это происходит.

Это бывает сложно объяснить людям за рубежом — почему украинцы не хотят отдать часть территорий, обменяв их на мир? Для нас все очевидно — мира не будет, сдача территорий лишь распаляет аппетиты агрессора. Но есть вещи, которые не до конца очевидны даже для нас: мы воюем не столько ЗА территории, сколько НА территории. Для нас территории — не транзакция, не причина и не добыча. Это поле боя, с которого мы не можем просто взять и уйти. Потому что на этом поле мы защищаем нечто более важное, чем просто фрагмент географии. Мы защищаем мир от зла — как сказочные герои. И мы защищаем Родину от тех, кто как раз хотел бы превратить ее просто в территорию.

Ужас ситуации в том, что мы не сказочные герои. У нас — в отличие от Змея Горыныча — не отрастают новые головы. У нас нет волшебного мешочка, откуда раз за разом можно «высевать» богатырское войско. Нет кума-чернокнижника, который может вывести на поле боя рать воинов-призраков (хотя новейшая тенденция нашей власти к коллекционированию героических мертвецов в этом контексте может показаться подозрительной). И даже на баб никакой надежды — не нарожают новых.

В то время как наша история не оставляет места спору о курице и яйце — Украина всегда возрождалась из украинцев. Почти никогда не наоборот. Если нас не будет — не будет и Родины. В любых границах. Воспетые нами вербы и калины вернутся в статус, предусмотренный для них ботаническими справочниками.

Вопрос об образе Родины — ключевой для того, чтобы понять, за что воюем, где можем остановиться и какие жертвы можем себе позволить. За тридцать пять лет независимости мы не нашли, не впустили в умы и в души другой образ Родины, кроме ландшафтно-природоведческого. Встречаются и люди, но преимущественно — это любимые мертвецы. Культ предков. Культ героев.

Мертвые — лапушки. Они такие, как нам нужно, и уже ничего не сделают, чтобы испортить наше мнение о себе. Героев легко любить. И любовь эту легко напитать конкретным действием — и это будет красиво. И, возможно, выгодно. Как кортеж с прахом Евгена Коновальца, торжественно проследовавший через всю Европу — от Роттердама до Киева. А что? Людям нужны символы, указывающие верный путь. «Центры сборки нации». Нужны смыслы, которые наполняли бы слова «борьба», «стойкость», «мобилизация», «Родина» наконец.

Поместить в «центр сборки» что-нибудь материальное, ощутимое, но неодушевленное — простое решение. Вот только и Родина в этой ситуации оказывается в большей степени предметом неодушевленным. Мертвым. Которым можно манипулировать, но который сам по себе не обладает ни жизнью, ни волей, ни творческой энергией. Украина оказывается в большей степени географией, чем живой биографией каждого украинца.

Самая тревожная тенденция нашей войны именно в этом: жизнь все чаще уступает смерти. В государственной политике, как и в общественном дискурсе. Война требует героев — и порождает их в избытке. Вопрос о смысле их смерти становится вопросом о высшей — небесной — справедливости. И чем глубже мы заходим в войну, тем важнее оказывается смерть. И тем меньше весит — и стоит — жизнь. И при этом что-то самое важное — живое — уходит в слепое пятно, когда мы рассуждаем о перспективах войны, мира, победы и поражения, будущем восстановлении.

Ничего странного: война — машина по перемалыванию жизни в смерть. Командование выдает точные цифры — сколько им нужно мобилизовать людей, чтобы удержать территории. По этим цифрам можно приблизительно судить о том, какую цену — в жизнях — они за это платят. Как и о том, что они и дальше готовы ее платить — в тех же размерах, тем же манером. Жизнь — лишь ресурс для достижения задач. Преимущественно боевых. Но только и именно задач, а не победы в целом. Образ победы все еще остается неопределенным, расплывчатым — и оттого плохо переводимым на язык задач. Вопросы «за что воюем?» и «в чем состоит победа?» — описывающие мотивацию и конечную цель — не получают четкого ответа. Все даже немного хуже: они не совпадают, никак не сойдутся в одной плоскости. Из-за чего падает мотивация, и цель становится все менее достижимой.

Ну ладно, пускай в условиях военного времени человеческие жизни — это ресурс. Его можно и нужно обменивать на другие необходимые вещи. Но все равно что-то не сходится. Можно сохранять территории, расходуя ресурс популяции. Но только до какой-то критической точки, в которой популяции перестанет хватать на защиту территорий. Можно сосредоточиться на сохранении популяции, даже если придется пожертвовать каким-то количеством территорий. Что, как уже говорилось не раз, не обязательно остановит войну.

Насколько осознанно нынешняя власть делает такие расчеты? И делает ли вообще? Есть ли у нас какой-нибудь условный «31 отдел», который рассчитывал бы — холодно и цинично, — этот баланс жизней и километров квадратных? Какую часть популяции можно обменять на такую-то площадь территорий, чтобы при этом рейтинг власти не пострадал, а сохранившегося населения хватило, чтобы защитить и заселить то, что удалось отстоять? Вообще, кто-нибудь во властных кабинетах понимает суть духа времени? И если кто понимает — хватит ли у него политической воли и просто человеческой смелости на то, чтобы принять решение, даже если после этого рейтинг обвалится?

Это вопрос не только к власти, но и к нам самим. Мы не очень любим заниматься расчетами — сказывается школьная травма математикой. Мы просто принимаем как данность «цену победы». Которую нам даже не называют прямо. Мы и не настаиваем. Ложная стыдливость не позволяет считать копейки, когда речь идет о святом?

Вот только святые — как и герои — обычно мертвые.

Наши ресурсы в данный момент очень ограничены — и материальные, и душевные. Поэтому конкуренция между живым и мертвым сейчас особенно драматична. Мы можем разыскать, откопать и перевезти торжественным кортежем прах дорогих и важных, но давно умерших людей. Но все время чего-то не хватает, чтобы вывезти из зон боевых действий живых украинцев. Не то что денег нет, или машин, или смельчаков, или места для переселения — хотя и это на дороге не валяется. Не хватает политической воли. А возможно, и просто понимания, что жизни украинцев — это ценность. Не меньшая — а может, и большая — чем территории. Насильственно мобилизовать украинцев вполне можно. А вот насильственно вывезти их из-под бомб — нет, почему-то нельзя. И на то, чтобы построить бомбоубежища, тоже все время чего-то не хватает. Не средств, нет, — просто человеческой порядочности, которая не позволила бы красть там, где речь идет о жизни и смерти украинцев. Без которой слова «после войны» вообще не имеют смысла. Независимо от того, в каких границах и на каких условиях мы сумеем обрести мир.

Все наоборот. Украинцев используют в качестве живых вешек, которые «помечают» собой территории. Это касается гражданских, которых не отселяют из опасных зон. Это касается военных, которые сидят в «норах» или совершают рейды с флагами — просто чтобы «обозначить наше присутствие». Это касается даже глубокого тыла — хотя при нынешней войне у нас больше нет тыла достаточной глубины: военное время, оказывается, вовсе не повод отказаться от торжественных линеек на 1 сентября. Потому что «незламність». Но если это «незламність» — то это «незламність» советской традиции, а не Украины.

Совершенно очевидно, что «просто остановить войну» — не в наших силах и не в нашей власти. Увы, это может сделать только безумец, ее начавший. Но мы можем хотя бы перестать помогать этому безумцу уничтожать украинцев? Как на фронте, так и в тылу.

То, что происходит с нами на фоне войны, выглядит как какая-то контрреволюция достоинства. То, что сделало из нас нацию на Майдане в 2013–2014-м, то, что подняло нас в ружье с началом полномасштабной войны — стремление защитить свой выбор, свободу, собственное достоинство — очень быстро исчезло из эфиров, уступив место «границам 1991 года» и «ни пяди родной земли», украденным нынешними пропагандистами из советских фильмов про «Великую Отечественную» (еще один провал десоветизации). Те герои, которые ушли на войну в первые дни, — и все, кто ушел следом за ними во все последующие дни, — не удостаиваются даже точного отображения в статистике потерь. Ложь власти, прикрытая «стратегической мудростью государства», получает широкое общественное одобрение. В этом мы находим некое своеобразное утешение: лгать — в том числе себе — оказывается, не зазорно. Это даже мудро.

Вместо гуманитарного разворота — к той системе ценностей, которую мы выбирали уже много раз на Майданах и в других точках пространства-времени, — мы движемся в обратном направлении. Туда, где мертвые герои не нуждаются в конкретных именах. Где давно почившие отцы нации оказываются важнее ее живых детей. Где человеческое достоинство и воспитание оказываются ненужными рудиментами цивилизации, которые лишь мешают эффективно использовать человеков как ресурс.

Это мы почему-то называем словом «патриотизм».

Но, как говорил один — уже, увы, мертвый — патриот, патриарх Любомир Гузар: «Не нужно любить Украину — нужно любить украинцев. Насколько вы любите украинцев — настолько вы любите Украину». Патриарх не говорил о предках и героях. Он говорил о живых. О каждом из нас. О нашей способности видеть друг в друге людей, наделенных по умолчанию достоинством, базовыми правами и естественным стремлением к добру.