Лоуренс Фридман: Путин не может выиграть войну против Украины

Лоуренс Д. Фридман, многолетний обозреватель военной литературы Foreign Affairs, поговорил с редактором журнала Дэном Курц-Филаном о возвращении крупных войн, агрессии России против Украины, ядерном сдерживании, Иране, беспилотниках и искусственном интеллекте. Ниже - сокращенная и отредактированная версия беседы.

Как оптимизм 1990-х сменился эпохой крупных войн

Дэн Курц-Филан: Когда в конце 2002 года вы начали обозревать книги о военном деле для Foreign Affairs, Соединенные Штаты переживали первые годы войн, начавшихся после терактов 11 сентября. В западных столицах казалось, что в Афганистане дела пока идут достаточно хорошо, а участники дискуссии об Ираке еще не осознали, насколько серьезными будут последствия провала той войны. Два десятилетия спустя крупные войны вернулись, конфликт между великими державами снова воспринимают всерьез, а о применении ядерного оружия говорят более открыто. Как вы осмысливаете эту траекторию?

Лоуренс Д. Фридман: Это очень печально. Не стоит преувеличивать оптимизм 1990-х - Руанда и войны на Балканах напоминали, что страшные события никуда не исчезли. Но в целом царило ощущение, что Запад вышел победителем из холодной войны, бывшие противники перенимают западные порядки, глобализация набирает силу, а решение о том, когда применять военную силу, будет принимать сам Запад.

Теракты 11 сентября разрушили представление о том, что выбор остается за нами. Война пришла в Соединенные Штаты со всей жестокой наглядностью. Изменилось и отношение к наихудшим сценариям: после того как худшее уже произошло, фантастические утверждения перестали казаться невозможными. Это способствовало появлению сценариев, согласно которым Ирак мог создать бомбу и передать ее "Аль-Каиде", хотя оба предположения были крайне натянутыми.

Затем администрация Буша глобализировала войну с террором. Вместо того чтобы сосредоточиться на "Аль-Каиде" в Афганистане, она расширила проект, стремясь свести старые счеты и решить другие оставшиеся проблемы. Если бы усилия по-прежнему были направлены на "Аль-Каиду" и Афганистан, результат мог оказаться совершенно иным, в том числе в самом Афганистане. Верх взяли амбиции, а затем и высокомерие.

Заблуждение о короткой войне

Дэн Курц-Филан: Вы назвали нынешнюю войну с Ираном "глупой войной", а не просто плохой. Почему Соединенные Штаты и другие державы снова и снова совершают подобную ошибку?

Лоуренс Д. Фридман: Она глупая, потому что ее последствия были предсказаны. Каждый, кто следил за иранским вопросом со времен администрации Буша, знал, что Ормузский пролив и "Хезболла" окажутся в центре событий. Ничего из этого не должно было стать неожиданностью.

Соединенные Штаты не одиноки в предположении, что великая держава с превосходными вооруженными силами может делать что угодно, если быстро завершит операцию. В этом смысле Трамп совершил ту же ошибку, что и Путин. Война с Ираном пока не привела к разрушениям и человеческим жертвам в масштабах войны в Украине, но ее последствия чрезвычайно серьезны.

Поражает, насколько мало все это было продумано. Даже войне в Ираке предшествовал год публичных дискуссий. Они основывались на ложных предпосылках и все равно привели к неверному решению, но по крайней мере тогда обсуждались и проблемы, и риски. Эта война застала почти всех врасплох. Полноценной дискуссии не было даже внутри администрации, которая к тому времени уже была обескровлена и утратила значительную часть компетентности и экспертного потенциала своих предшественников.

Это знакомые ошибки: недооценивать противника и считать, что все можно уладить до того, как негативные последствия дадут о себе знать. Наследие этой войны останется с нами на долгие годы, даже если мы преодолеем ее непосредственные экономические последствия.

Дэн Курц-Филан: В статье "Эпоха вечных войн" вы писали о предположении, будто подавляющее военное превосходство обеспечит быструю победу. Почему эта ошибка так живуча?

Лоуренс Д. Фридман: Военные планируют короткие войны. Никто в здравом уме не начинает войну с намерением вести ее долго. Если вы вступаете в войну, то хотите закончить ее быстро и предполагаете, что ваш противник хочет того же.

Подготовка к затяжной войне потребовала бы гораздо более масштабной мобилизации, больших запасов и намного большего количества ресурсов. Всегда есть надежда, что короткая война почти не отразится на экономике или промышленной системе. Россия показывает, что происходит, когда это ожидание не оправдывается: после краха плана короткой войны ей пришлось перестроить свою экономику, причем в худшую сторону.

Кроме того, планировщиков увлекают новейшие технологии - быстрое целеуказание, возможность стремительно перейти от обнаружения цели к ее уничтожению и роль ИИ. Но есть и другая проблема: привычка определять военные задачи, не связывая их с более широкими политическими целями.

В случае Ирана политические цели были неясными. Казалось, что сначала речь шла о смене режима, затем - о более выгодной ядерной сделке, а потом - об открытии Ормузского пролива. Представление о том, что устранение достаточного числа представителей элиты приведет к распаду государства, было глубоко ошибочным. Иран подготовился к такому нападению. Более выгодного ядерного соглашения, возможно, удалось бы достичь путем переговоров; вместо этого соглашения нет вовсе, а иранский режим получил напоминание о том, зачем ему может понадобиться ядерное оружие.

Если вы ведете войну, военная операция должна быть связана с тем, чего вы пытаетесь добиться политически. В данном случае цели были определены плохо, а военная система была ориентирована на краткосрочную перспективу и уничтожение военного потенциала противника, а не на достижение политического результата, к которому якобы стремились.

Иран готовился выжить

Дэн Курц-Филан: Удивило ли вас что-нибудь в военном ответе Ирана?

Лоуренс Д. Фридман: С точки зрения Ирана, главной задачей всегда было выживание. Когда стало ясно, что Соединенные Штаты не станут использовать наземные войска, эта задача упростилась. Ирану требовались люди, способные заменить убитых высокопоставленных руководителей, подготовка к подавлению массовых протестов и защита как можно большей части мощностей по производству и запуску ракет.

Людей удивила скорость, с которой Иран перешел к действиям в Ормузском проливе. В июне 2025 года его ответ был гораздо осторожнее, и американцы решили, что Иран, вероятно, не станет всерьез сопротивляться. Иранцы пришли к противоположному выводу: им придется сражаться, и потому они подготовились. После того как они начали действовать, конфликт полностью изменился. Предупреждений было предостаточно, но подготовки почти не было.

Теперь привести средства в соответствие с целями чрезвычайно трудно. Сторонники жесткой линии воспользовались войной, чтобы упрочить контроль в Тегеране. Ирану необходимо добиться размораживания активов и обеспечить работу нефтяной отрасли, однако он сосредоточился на проливе как на рычаге давления. Соединенные Штаты по-прежнему могут наносить удары по отдельным целям или танкерам, следующим в иранские порты, но не способны существенно изменить военные возможности Ирана. Вашингтону остается полагаться на экономическое давление, тогда как дискуссии внутри Тегерана в значительной степени находятся вне сферы его влияния.

Союзники боятся как остаться без поддержки, так и быть втянутыми в войну

Дэн Курц-Филан: В статье 2006 года вы утверждали, что проблема Вашингтона после Второй мировой войны заключалась не просто в склонности первым делом применять силу, но и в нерешительности и неуверенности после вступления в войну. Это оборотная сторона заблуждения о короткой войне?

Лоуренс Д. Фридман: Это реальная проблема. Соединенные Штаты часто выбирают одну из двух крайностей, почти не оставляя места для более тонкого подхода.

После 11 сентября Тони Блэр опасался, что американцы могут отстраниться от происходящего в мире. Многие сегодняшние опасения европейцев по поводу приверженности США безопасности Европы существовали уже тогда. Блэр считал, что западные страны должны взять на себя больше ответственности за то, чтобы сделать мир лучше, иногда прибегая к военной силе, и пытался убедить Джорджа Буша-младшего, что силу можно применять так, чтобы это приносило более широкую пользу.

Это возвращает нас к давнему страху союзников оказаться либо брошенными, либо втянутыми в чужую авантюру. Соединенные Штаты могут проигнорировать ваши проблемы и оставить вас самостоятельно разбираться с ними, даже когда у вас нет для этого средств. Но они могут и вовлечься настолько глубоко, что вы окажетесь втянуты в действия, которые лишь увеличивают опасность. В этом и состоит проблема младшего партнера по альянсу.

Почему Путин по-прежнему не может победить

Дэн Курц-Филан: Вы описали войну в Украине как "изнуряющий тупик", при котором каждая сторона пытается усилить страдания другой стороны и увеличить ее издержки. Как выглядит наиболее оптимистичный из реалистичных сценариев для Украины?

Лоуренс Д. Фридман: Это не моя формулировка, но основная мысль верна: ни одна из сторон не понимает, как добиться желаемой победы, и обе при этом страдают.

Вскоре после полномасштабного вторжения я написал, что Путин не может выиграть эту войну, потому что я не представляю, как он мог бы оккупировать и подчинить себе всю Украину. Это по-прежнему так. Даже если бы он достиг ближайших военных целей, пришлось бы спросить, насколько ценным трофеем теперь можно считать Донбасс, разрушенный войной и агрессией.

И все же Путин, судя по всему, считает, что должен победить. Поражение подорвало бы его авторитет как лидера и заставило бы объяснять, почему российская экономика понесла ущерб ради ограниченных территориальных приобретений. Поэтому он остается чрезвычайно упрямым.

Существует и фундаментальное различие между демократическими и авторитарными системами. В демократии, когда правительства совершают серьезные ошибки, люди могут обсуждать их, требовать смены курса или отстранить эти правительства от власти. В России это невозможно. Более того, система, возможно, не сообщает руководителю правду. Путин может понимать, что его войска действуют не так успешно, как утверждается. Он годами предсказывает скорую победу и, должно быть, задается вопросом, почему она так и не наступила, но ничем этого не показывает.

Остается тот же вопрос, который стоял перед нами с самого начала: что убедит Путина смириться с потерями и пойти на сделку? Пока ухудшения состояния российской экономики для этого оказалось недостаточно.

И украинская, и, вероятно, российская сторона, судя по всему, теперь сосредоточены на следующих шести месяцах. Сможет ли Украина пережить зиму? Сумеет ли она получить достаточно европейских денег для финансирования войны? Россия систематически пыталась разрушать украинскую экономику, а Украина стремилась нанести ущерб российской.

Если российские войска по-прежнему не смогут взять города-крепости, а Украина тем временем укрепит свои позиции благодаря новым баллистическим ракетам и продолжит демонстрировать изобретательность в тактике и технологиях, возможно, кто-то в Кремле наконец скажет, что пора остановиться. Американское посредничество было дилетантским, но возможность для него сохраняется, если Путин решит им воспользоваться. Украину интересуют не столько американские предложения, сколько реальные уступки со стороны России; если бы они появились, Киев, вероятно, приветствовал бы прекращение огня.

Даже о прекращении огня будет трудно договориться

Дэн Курц-Филан: Если обе стороны захотят остановиться, можно ли будет быстро договориться о прекращении огня?

Лоуренс Д. Фридман: Даже договориться о прекращении огня без урегулирования более широких политических споров будет чрезвычайно трудно. Где именно проходит линия фронта? Стороны заявляют разное. Иногда российские военные устанавливают флаг и записывают это на видео, а затем теряют позицию, но Москва все равно утверждает, что удерживает это место.

Прекратить стрельбу - одно, обозначить линию соприкосновения и обеспечить соблюдение режима на ней - совсем другое. Россия также потребует смягчения санкций. Даже без всеобъемлющих мирных переговоров, которые могут занять год, заключить соглашение о прекращении огня будет трудно.

Соединенные Штаты не смогут обеспечить его в одиночку. Как только начинается обсуждение санкций, к нему должны подключиться Европейский союз, Великобритания, Канада и другие. Учитывая напряженные отношения между Вашингтоном и его союзниками, это будет непросто.

Персоналистские лидеры делают войну менее предсказуемой

Дэн Курц-Филан: Есть ли полезные исторические параллели для такого персоналистского лидера, как Путин, который кажется непоколебимым вплоть до момента, когда внезапно перестает быть непоколебимым?

Лоуренс Д. Фридман: Мы имеем дело с психологией конкретного человека. Очевидная аналогия - Гитлер, который в конце концов покончил с собой в бункере, но Россия не дойдет до этой точки, потому что Украина не собирается вторгаться в Россию и наступать на Москву. Каждый случай нужно рассматривать исходя из его собственных обстоятельств.

Войны и России, и Соединенных Штатов должны напомнить теоретикам международных отношений, что исторические модели помогают лишь до определенного предела. Когда люди такого типа оказываются у власти, делать прогнозы становится очень трудно.

Мы все чаще говорим не о странах, а о Путине, Трампе, Эрдогане, Нетаньяху и Си. Все они сталкиваются с теми или иными политическими и экономическими ограничениями. Многим не нравится теория великих личностей в истории; этих мужчин необязательно считать великими, но все они мужчины и все обладают огромной властью.

Ядерные угрозы сдержали НАТО, но ими злоупотребляли

Дэн Курц-Филан: Насколько серьезно западным политикам следует относиться к возможности применения Россией ядерного оружия в Украине?

Лоуренс Д. Фридман: Я настроен спокойнее многих аналитиков. Ядерный арсенал России чрезвычайно важен для Путина, потому что именно он делает Россию великой державой. Без него Россия была бы очень крупной, но не слишком успешной державой среднего уровня. В таком случае НАТО, возможно, напрямую вмешалось бы на стороне Украины, поскольку риски были бы значительно ниже. Поэтому ядерное оружие оказало сдерживающее воздействие, а Путин последовательно подчеркивал, что НАТО не должно отправлять свои войска сражаться бок о бок с украинцами.

Значительная часть остальной риторики исходила от Дмитрия Медведева, представителей СМИ и таких аналитиков, как Сергей Караганов. Они, по всей видимости, считают, что Россия недостаточно активно использовала свой ядерный арсенал как политический инструмент: постоянные разговоры об Армагеддоне могли бы удержать НАТО от отправки некоторых видов оружия и изменения правил выбора целей, а также помешать альянсу принять в свои ряды Финляндию и Швецию. Но угрозами злоупотребляли: раз за разом они не подкреплялись делом и потому утратили убедительность.

Даже если после прекращения огня силы НАТО в конце концов появятся на территории Украины, я думаю, что Путин все равно не захочет начинать ядерную войну. Непонятно, что он от этого выиграет. Применение ядерного оружия может вызвать панику среди украинцев, но оно также вызовет панику в Москве и крайне негативную реакцию в Пекине. Вероятно, это далеко не первый пункт в списке Путина, хотя арсенал по-прежнему сдерживает масштабное внешнее вмешательство. У него есть множество других способов эскалации войны.

Во время напряженного периода сентября и октября 2022 года я считал, что Западу не следует позволять себя запугать. Печальным результатом чрезмерного страха стало то, что полезная помощь Украине запоздала, поскольку политики видели красные линии повсюду. Мы относились к угрозе так, словно палец Путина постоянно зависал над кнопкой.

Дэн Курц-Филан: И все же Россия пошла на эскалацию, прибегнув к диверсиям, кибератакам и нарушениям европейского воздушного пространства беспилотниками, причем практически не встретила ответа.

Лоуренс Д. Фридман: Европейцы все еще пытаются понять, как реагировать. Отвечать тем же было бы трудно и потенциально провокационно, хотя возможны ответные действия в киберпространстве, о которых ни вы, ни я не знаем.

Самый ясный ответ - продолжать поддерживать Украину. Если цель этих действий - заставить Европу прекратить помощь Украине, то самый прямой ответ - продолжать помогать. Вскоре Европа может выглядеть иначе из-за смены правительств во Франции, Германии или даже Великобритании. Это лишь усиливает необходимость поддерживать Украину сейчас настолько решительно, насколько возможно. Чем дольше продолжается война, тем труднее становится всем и тем больше страданий она приносит.

Сдерживание работает, но не предотвращает каждый конфликт

Дэн Курц-Филан: Возрастет ли роль ядерного оружия в глобальной безопасности? Одни утверждают, что сдерживание оказалось не столь надежным, как считалось; другие смотрят на Иран и Северную Корею и заключают, что больше государств захотят обзавестись собственными арсеналами.

Лоуренс Д. Фридман: Происходят две вещи. Во-первых, в целом сдерживание работает. НАТО оказывает Украине масштабную поддержку, но не вступило в войну. Россия не атаковала территорию НАТО, хотя могла бы обосновать с военной точки зрения необходимость перекрыть поставки, поступающие в Украину. Ядерное оружие не применялось, и это важно.

Между Индией и Пакистаном произошло несколько ограниченных боестолкновений. Каждое из них было все труднее сдерживать, но пока руководство обеих стран понимало, что после исчезновения ограничений они вступят на неизведанную территорию. Неверно говорить, что ядерное оружие не повлияло на международное поведение. Проблемы начинаются, когда от сдерживания ждут предотвращения любого плохого события, в том числе событий, которые на самом деле никто и не пытался сдержать.

Ничто из произошедшего не убедит существующие ядерные державы отказаться от своих арсеналов. Во-вторых, более сложный вопрос касается неядерных государств. Украинцы вспоминают Будапештский меморандум 1994 года и задаются вопросом, что могло бы произойти, если бы Украина осталась в ядерной игре. Другие страны сомневаются в гарантиях США, мелкий шрифт в которых теперь кажется необычайно крупным.

В Европе Великобритания и Франция размышляют, как их ядерные возможности могли бы укрепить европейскую безопасность в более широком смысле. Перед Японией и Южной Кореей стоит более сложная проблема. Если заверения союзников перестают внушать уверенность, а расширенное сдерживание теряет убедительность, государства начнут рассматривать возможность создания собственного потенциала. Японии и Южной Корее не потребуется много времени, чтобы стать ядерными державами.

Война с Ираном также показала государствам Персидского залива, что Соединенные Штаты могут начать войну, в которой пострадают их региональные союзники, а затем почти не помочь им. Возможно, не имеет значения, разорвет ли Дональд Трамп формально союзнические связи. Давнее ощущение, что угрожать ядерной войной ради другой страны противоестественно, лишь усилилось.

Европа должна быть способна постепенно брать на себя больше ответственности за собственную безопасность, особенно потому, что Россия ослабила себя в долгосрочной перспективе. В Индо-Тихоокеанском регионе ситуация гораздо сложнее. Ядерное оружие никуда не исчезнет. Мы сделаем новые выводы и об ограничениях, и о возможностях сдерживания, но мы остаемся в ловушке ядерной эпохи.

Тайвань и будущее американских альянсов

Дэн Курц-Филан: Следует ли нам опасаться провала сдерживания в Индо-Тихоокеанском регионе, учитывая сообщения о том, что американское оружие, корабли и средства ПВО перебрасывают на иранское направление и отчасти - в Украину? Тайвань и прежде опасался, что Соединенные Штаты не смогут поставить обещанное оружие, а Трамп тем временем поставил под сомнение союзнические обязательства. Си также может попасть в ловушку веры в короткую войну.

Лоуренс Д. Фридман: Китай следует избранным курсом, но я не думаю, что он обязательно предполагает скорую войну. Пекин многого добился, просто сохраняя присутствие, поддерживая ощущение неопределенной угрозы и придерживаясь своих стандартных формул. Он не форсировал события, а удерживал позиции и ждал, когда обстоятельства начнут складываться в его пользу.

Скорее всего, так будет и дальше, хотя Китай может переоценить свои возможности, а на нежелательное для него развитие событий реагирует резко, как в этом убедилась Австралия, столкнувшаяся с санкциями после спора вокруг COVID.

Соединенным Штатам предстоит решить, насколько важна для них система альянсов в Индо-Тихоокеанском регионе и как ее укрепить. Эта система сложнее и менее устойчива, чем европейская. Когда нынешняя администрация уйдет, а война с Ираном завершится, Вашингтону придется определить свои военные приоритеты и понять, для чего на самом деле нужна его огромная военная система. Если ее единственная цель - защищать сами Соединенные Штаты, ей незачем быть настолько крупной.

Эти вопросы станут центральными, но при нынешней администрации обсуждать их необычайно трудно, поскольку вести с президентом разумный разговор о международных делах почти невозможно.

Технологии меняют войну, но не ее политические основы

Дэн Курц-Филан: Беспилотники и другие технологии, по всей видимости, изменили войны в Украине, Иране, Нагорном Карабахе и Судане. Наблюдаем ли мы трансформацию самой природы войны?

Лоуренс Д. Фридман: Характер войны меняется. Запад полагался на массированные авианалеты во время Второй мировой войны, а затем в Корее и Вьетнаме. Беспилотники и новые средства обнаружения изменили поле боя. Я с осторожностью отношусь к попыткам извлечь слишком много уроков из войны в Украине, потому что каждая война уникальна, а конфликт вокруг Тайваня был бы совсем другим. И все же необычайное развитие беспилотников, несомненно, имеет значение, и другие государства учатся на этом опыте.

Новая технология не предопределяет способ ее применения. Когда-то считалось, что высокоточное оружие создаст особый тип войны, потому что позволит сократить жертвы среди мирного населения. Предполагалось, что страны сосредоточатся на вооруженных силах противника и будут соблюдать законы войны. Но та же технология, которая позволяет не ударить по больнице, позволяет и целенаправленно ударить по ней.

Мы должны вернуться к вопросу о соотношении военной силы и политических целей. Наши цели неоднократно менялись: предотвращение Третьей мировой войны с помощью сдерживания во время холодной войны, борьба с повстанцами, гуманитарные интервенции и борьба с террористами. Ответ зависит от противника и от того, какой политический результат считается приемлемым.

С возрастом меня все меньше впечатляет то, чего можно добиться военной силой. Насилие выглядит окончательным решением, словно оно раз и навсегда расставляет все по местам, но это случается редко. Военная сила формировала границы и создавала государства, в том числе Бангладеш. Она определила, что Фолклендские острова не станут частью Аргентины. Но Британия не стремилась к той войне; Аргентина попыталась захватить острова.

Мы должны посмотреть на недавние войны и признать, как мало государства, применявшие военную силу, смогли с ее помощью добиться. Для этого необязательно быть пацифистом, но это должно порождать скептицизм. Трагедии нынешнего десятилетия были отчасти вызваны недостатком скептицизма и нежеланием спросить, что произойдет, если первоначальный план не сработает.

Искусственный интеллект не рассеет туман войны

Дэн Курц-Филан: Может ли ИИ повысить качество решений, принимаемых во время войны, или он лишь усилит прежние иллюзии?

Лоуренс Д. Фридман: ИИ уже влияет на выбор целей. Украина показала, как он может сократить время между обнаружением цели и нанесением удара и помочь в управлении роями. Его значение будет и дальше расти.

В этом вопросе я, должно быть, похож на заезженную пластинку: те, кто изучает военную силу, вечно ищут очередную великую новинку, зацикливаются на ней и полагают, что она преобразит все. ИИ - последний такой пример. Это не означает, что он не имеет значения, но он не устраняет извечные трудности применения силы для оккупации и подчинения других народов.

Опасно считать эту технологию настолько умной, что она будет принимать за нас правильные решения. Но технология на это не способна и не будет способна. ИИ будет сражаться с ИИ. Туман войны останется, только примет новую форму. Кроме того, одной стороне редко удается надолго сохранить решающее технологическое преимущество. Теперь беспилотники используют повсюду. Украинцы продемонстрировали, насколько доступными и гибкими они могут быть, Россия переняла этот опыт, а за ней последовали другие. Еще до нынешней волны войн беспилотники уже применялись в Сирии.

Смартфон обладает возможностями, которые прежде были доступны лишь военным: GPS, спутниковые снимки и мгновенная связь. Не следует считать, что эти инструменты дадут нашей стороне уникальное преимущество.

Войны в Украине и Иране также показывают, что Запад настолько сосредоточился на качестве систем и их впечатляющих возможностях, что забыл о количестве сил и средств. Численность по-прежнему имеет значение. Это один из главных уроков Украины. Войска могут добиваться впечатляющих результатов на одном театре военных действий, но не выдержать давления на другом, если у них недостаточно сил.

Это возвращает нас к вопросам, которые были бы знакомы Клаузевицу, например к вопросу о том, является ли оборона более сильной формой войны. Оборона от наземного нападения может быть эффективной, тогда как оборона от воздушных угроз часто слабее. Клаузевица поразили бы технологии, но сами споры были бы ему знакомы.

Чему Фридмана научили десятилетия чтения о войне

Дэн Курц-Филан: С 2002 года вы написали для Foreign Affairs рецензии на сотни книг. Какие из них остаются особенно полезными для аналитиков, политиков и военных?

Лоуренс Д. Фридман: Первой книгой, которую я рецензировал здесь, была Supreme Command Элиота Коэна. Я по-прежнему согласен с ее главным тезисом: гражданские руководители имеют право определять, как ведутся войны. С учетом того, как Дональд Рамсфелд руководил войной в Ираке, стоит добавить, что у гражданских не всегда бывают правильные идеи. Но военно-гражданские отношения остаются центральной темой, а при нынешней администрации США эта тема получила новый поворот.

Работы Эрни Пайла о Второй мировой войне оказали на меня огромное влияние. Его репортажи с Сицилии и из районов Итальянской кампании временами глубоко трогали. Он постоянно разговаривал с солдатами и писал не о большой стратегии или сенсациях, а о том, каково это - участвовать в бою. Я пишу о войне, но сам держусь от нее подальше. Пайл показал, на что способен выдающийся корреспондент: простым и очень живым языком он очеловечивал войну.

Для меня был важен и рассказ Дэниела Эллсберга о годах работы аналитиком в RAND и консультантом администрации Кеннеди. Он описывал свой ужас от того, как Стратегическое авиационное командование готовилось к ядерной войне и насколько слабым был контроль. Книга обнажила разрыв между сложными теориями ядерной стратегии, которые я изучал в начале карьеры, и тем, что делали люди, отвечавшие за реальные системы. Военные, работавшие с этими системами, часто считали гражданских стратегов оторванными от практики умниками, которые ничего не понимают в военной силе.

На протяжении многих лет я также старался уделять внимание работам о сексуальном насилии во время войны и в вооруженных силах. В военной литературе эту тему долго обходили стороной. Многие важные книги, часто написанные женщинами, вновь привлекли внимание к реальному опыту людей, оказавшихся в водовороте войны. Тем из нас, кто теоретизирует на расстоянии, легко забыть, насколько этот опыт страшен.

Дэн Курц-Филан: После более чем 20 лет работы нашим обозревателем военной литературы я надеюсь, что мы и дальше будем видеть вас на страницах журнала.

Лоуренс Д. Фридман: Я тоже на это надеюсь.