Без собственных технологий не выстоять. Как украинская наука работает для фронта — и меняется сама

Современная война — это прежде всего соревнование технологий. Поэтому ее выигрывают не только на поле боя — но и в лабораториях, конструкторских бюро и даже в гаражах, где энтузиасты-волонтеры собирают БпЛА. Но есть у Украины и другая армия изобретателей — профессиональная. Это ученые.

В День изобретателя и рационализатора ZN.UA поговорило с заместителем министра образования и науки Денисом Курбатовым о том, как украинская наука помогает оборонке и изменяется.

Подземные лаборатории и новое оборудование

— Денис Игоревич, принимают ли украинские ученые реальное участие в разработке оборонных технологий?

— Безусловно, украинская наука, как и наука любой страны, причастна к разработке решений, которые используются на поле боя. Насколько причастна — вопрос в том, в каком разрезе на это смотреть.

Часть ученых за годы войны ушла в частные технологические компании, которые работают в сфере военных технологий. Игнорировать этот факт нельзя. Все решения украинских технологических компаний, имеющие успех, нарабатывались в том числе и украинскими учеными или инженерами.

Еще часть ученых остается в своих институтах или университетах и выполняет соответствующие заказы и исследования.

— Кто ставит задачи по оборонке государственным научным учреждениям?

— Два года назад МОН ввело специальный конкурс на государственные заказы, где основным заказчиком выступают непосредственно Министерство обороны (а до 2025 года еще и Минстратегпром), Министерство цифровой трансформации, Служба безопасности Украины, Госспецсвязь. В целом — около десятка министерств и государственных органов.

Мы в десять раз увеличили финансирование этой программы. И она пользуется спросом как у наших министерств, так и у ученых, ведь здесь можно получить значительное финансирование на важные для государства разработки.

Но понятно, что эти исследования еще где-то нужно проводить, в то время как материально-техническая база наших научных учреждений и университетов в основном создана в 80-х — начале 90-х годов. И это исследовательское оборудование давно нужно обновлять.

Поэтому в этом году нам впервые удалось заложить в госбюджет больше 2 млрд грн на переоснащение исследовательской инфраструктуры. Также существует отдельная программа дополнительного базового финансирования лучших научных учреждений по результатам государственной аттестации, где 20% — средства на оборудование.

Есть и абсолютно новый проект — создание крупных исследовательских центров — так называемых центров совершенства при ведущих украинских университетах. Их лаборатории обустроят в укрытиях, чтобы они имели возможность работать в нынешних условиях безопасности.

Эти центры создаем вместе с Фондом развития инноваций и кластером Brave1. Они формировали тематику и направления работы — то, что нужно для страны именно сейчас. Украина инвестирует в эти центры больше миллиарда гривен. Для украинской науки это большие средства, мы никогда не имели такого финансирования на создание центров и лабораторий.

Также стоит отметить, что институты Национальной академии наук имеют свою программу оборонных исследований.

Государственные институты vs частный MilTech

— Сколько оборонных разработок украинских ученых уже дошло до серийного производства?

— Я не буду называть цифру, но это уже десятки. Все наши проекты государственного заказа имеют жесткое требование к техническому заданию: результатом должен быть как минимум полноценный функциональный прототип (то есть первый рабочий образец разработки), испытанный в реальных или максимально приближенных к реальным условиях. Он должен быть готов к дальнейшему масштабированию и производству.

— Но главным двигателем развития оборонных технологий все же стали частные технологические компании. По разным оценкам, они составляют около 80% рынка MilTech. Способны ли государственные лаборатории конкурировать с ними?

— В разрезе исследований и разработок могут и должны конкурировать. Но для этого им нужно создать соответствующие условия.

Во-первых, война показала, что частный сектор способен быстрее реализовывать эффективные решения. А государственное учреждение, когда заказ нужно выполнить за недели, вынуждено потратить месяцы только на закупку комплектующих через систему Prozorro. Эта процедура, возможно, правильная для гражданской жизни, но для условий войны и более быстрых решений нужны более гибкие инструменты.

Во-вторых, государственные лаборатории находятся в неравных условиях с частными из-за абсолютно разных налогов. Выполняя заказ для бизнеса, государственная лаборатория платит больше 70% налогов. В то же время частный бизнес (через ФЛП или другие механизмы) часто платит до 10%. Конкурировать в таких условиях нереально.

Чтобы решить эти и другие проблемы, мы еще в прошлом году разработали масштабный проект Science City — это полноценный комплекс изменений в законодательство: двух кодексов и четырех профильных законов Украины. Они позволят, среди прочего, уменьшить налоговую нагрузку и снять часть регуляторных ограничений для государственных научных учреждений и университетов. Тогда они смогут конкурировать за частные заказы, больше зарабатывать сами и вкладывать эти деньги в исследования и развитие материальной базы.

Проект уже согласован почти всеми министерствами, кроме Министерства финансов, которое ссылается, в частности, на ограничения Международного валютного фонда. Международные партнеры не поддерживают идею снижения налогов.

Но на самом деле Украина ничего не теряет. Мы специально подсчитали: по итогам 2025 года по всем научным контрактам вузов/НУ по заказу бизнеса в стране уплатили около 40 миллионов гривен НДС. Чтобы вы понимали, это лишь 0,008% от всего НДС в государстве. На самом деле это нельзя назвать потерей для бюджета. А вот потенциальные преимущества, которые получат экономика, научная сфера и вся Украина от дерегуляции и дефискализации, — намного больше.

И это касается не только обороны. Скажем откровенно: старая структура украинской экономики, которая во многом держалась на продаже сырья (металла, зерна, ископаемых ресурсов), существенно разрушена войной, и ее вряд ли удастся быстро восстановить в прежнем виде. Украине нужно строить новую инновационную экономику — экономику добавленной стоимости. Ее основа — технологии, высокотехнологичные разработки и инновации. Но чтобы эти инновации появились, нужно создать для этого условия. Дерегуляция и дефискализация научно-инновационной деятельности — одни из таких условий. Именно с этого начинали еще 15–20 лет назад все ведущие страны мира.

Финансирование — за результат

— Для развития инноваций нужно финансирование.

— Финансирование любой сферы, в частности и науки, никогда не бывает достаточным. Украина еще ни разу не выполнила норму закона о 1,7% ВВП на науку. Но это не оправдание, чтобы сидеть сложа руки.

За последние три года работы правительства, поддержки парламента и международных партнеров финансирование научной сферы выросло на 83%. В этом году мы впервые за последнее десятилетие должны достичь показателя 0,5% ВВП на науку. Кажется, это маленькая цифра — особенно на фоне среднеевропейских 2%. Но в последний раз такую цифру мы имели в 2014 году. После этого у нас было исключительно падение. Теперь мы наконец наращиваем инвестиции.

Годами научные учреждения финансировали фактически лишь по факту их существования в соответствии с количеством площадей и ставок. А если средства и увеличивались, то только в связи с инфляцией.

Теперь мы привязываем финансирование к результату деятельности научного учреждения или университета. Для этого внедрили несколько инструментов.

Это новый механизм базового финансирования: чем результативнее учреждение (по результатам научной аттестации), тем больше государственных средств оно получит. Есть институты, которые в этом году нарастили свое финансирование на 50% по сравнению с прошлым годом.

Стимулируем сотрудничество ученых с реальным сектором экономики. В этом году Министерство образования и науки проведет первый в истории конкурс государственно-частного заказа на научные исследования и разработки. У нас сейчас появилось больше технологического бизнеса, который нуждается в научных разработках и не всегда имеет свой отдел исследований. Поэтому мы сейчас приняли специальное постановление правительства о частно-государственном партнерстве в науке.

По этому постановлению механизм взаимодействия бизнеса и ученых будет примерно таким: частная компания формулирует проблему в виде технического задания — мы выставляем это задание на конкурс — ученые из университетов и научных учреждений приходят с идеями — путем конкурса выбираем лучшую. Победитель конкурса получает полное финансирование проекта: 50% от государства, 50% от бизнеса.

Параллельно создаем Агентство прикладных исследований. Оно будет собирать реальные потребности министерств, фронта, технологических компаний и будет находить украинских ученых, способных эти потребности закрыть. И наоборот, находить заказчиков и заинтересованные компании на разработки украинских ученых. Для начала это не будет какое-то отдельное юридическое лицо или учреждение, начнем со специального структурного подразделения в УкрИНТЭИ, которое будет иметь увеличенную автономию и координацию от директората инноваций МОН. Масштабирование будет зависеть от успешности деятельности и достигнутых результатов.

— Как адаптируются научные учреждения и университеты к этим изменениям и военным реалиям?

— Есть сдержанный оптимизм: например, в 2022 году украинские университеты в два раза меньше зарабатывали в науке сами, чем их финансировало из бюджета государство (то есть объем специального фонда по науке был в два раза меньше, чем общий фонд). А уже с 2025 года ситуация кардинально изменилась: сейчас университеты зарабатывают самостоятельно (благодаря грантам и заказам бизнеса) на 30% больше, чем им дает государство. Притом что государство тоже нарастило финансирование на 83%, как я уже говорил.

Поэтому когда мы говорим о финансировании науки, нужно отметить, что здесь многое зависит от самих ученых. Война длится пятый год и может продолжаться еще столько же. Соответственно, не стоит ждать, что все будет как раньше, и довоенные тематики исследований будут актуальны. Те учреждения и университеты, которые готовы меняться, дожимать нужный результат, будут иметь и заказы, и финансирование.

Некоторые университеты уже имеют MilTech-подразделения, а их команды даже создают свое производство — фактически это отдельные заводы. Например, я знаю несколько компаний по производству наземных роботизированных комплексов, созданных выходцами из университетов. Еще в начале 2022 года они были преподавателями, доцентами кафедр, а сейчас это уже директора предприятий, где работают сотни людей. И это тоже хороший пример перестройки и перехода знаний в производство с высокой добавленной стоимостью.

— А что ждет гуманитарную сферу, чьи исследования по определению не слишком конвертируются в прикладные и интересные бизнесу и MilTech результаты? Ведь без истории, философии или литературоведения мы рискуем защитить территории, но утратить смыслы, за которые боремся.

— Несмотря на то, что тематика этого интервью — критические технологии с акцентом на оборонный сектор, конечно, стоит отметить, что не менее важна социогуманитарная составляющая. Ведь кроме того, чтобы иметь оружие, нужно иметь волю взять его в руки, и это как раз воспитывают те науки, о которых вы упомянули.

Во всех наших политиках — от государственной аттестации, Национальной системы исследователей и до конкурсного финансирования — всегда есть отдельные направления и секции для финансирования этих сфер. Даже в госзаказе на разработки Министерство культуры имеет отдельные лоты, например, для исследования и сохранения культурного наследия, создания специальных цифровых инструментов и так далее.

Но действительно, сейчас мы сознательно делаем ключевой акцент именно на прикладных разработках, потому что мы как страна сегодня экзистенциально от них зависим. Нас за это критикуют, и, наверное, справедливо: мол, без фундаментальной науки прикладных результатов не будет. Но, к слову, мы не отменили ни одной фундаментальной программы, увеличение финансирования коснулось почти всех научных программ страны, в частности и через Национальный фонд исследований, и через аттестацию, и через программы академий. Ничто не закрыто из того, что работало и показывало результат.

Инвестирует ли государство в интеллект

— Денис Игоревич, традиционный вопрос, который всегда возникает, когда говорят о проблемах науки: утечка мозгов. По вашим же данным, сейчас 15–20% украинских ученых прекратили исследовательскую деятельность, а 8% выехали за границу. Что с этим делать?

— Скажем откровенно, что основная причина выезда людей за границу — это безопасность. А те, кто прекратил исследовательскую деятельность, часто перешли в другие сферы, в частности в MilTech , и это не всегда минус.

С кадрами проблема не только в науке, она есть в стране в целом. Что мы пытаемся с этим делать? Ну, очевидно, первое звено, где начинается наука, — это аспирантура. Мы начали реформировать и аспирантуру, создавая проектную аспирантуру, и начинаем новые программы поддержки, например постдокторантуру. Нам нужно привлекать и удерживать молодежь в науке.

Кстати, мы впервые зафиксировали в правилах конкурсного финансирования, что 30% средств, которые МОН распределяет на научные проекты через конкурсы, будут направлять на программы поддержки молодых ученых.

— Украина имеет сильную научную школу. Ее оценили и враги — например, на российском предприятии ОДК «Сатурн» двигатели для истребителей и крылатых ракет, которые каждую ночь летят на наши города, собирают выпускники Харьковского авиационного. Их соблазняли тем, что: «Вы можете работать в Запорожье и зарабатывать 300 долларов, а можете переехать с семьей в Россию и зарабатывать тысячу долларов». Они переехали в РФ уже после начала войны, сознательно.

Это не единственный пример. Есть наши ученые и в оборонных компаниях других стран. Мотив простой — хорошая зарплата.

В то же время многие украинские ученые сегодня с оружием в руках защищают Украину на фронте, разрабатывают инновации в подвалах под обстрелами. Это достойно уважения. Но достаточно ли государству полагаться только на патриотизм ученых — или все же оно должно больше инвестировать в интеллект, особенно когда он работает на выживание страны?

— Работать на врага — это моральный выбор с уголовным подтекстом, не хочу это комментировать. Но поверьте, наши ученые, которые обладают способностями, квалификацией и работают с украинскими MilTech-компаниями, тоже получают очень хорошую зарплату. Она намного больше той, что платит государство.

— К сожалению, не все ученые работают в частных компаниях.

— Скажем откровенно: украинская экономика сейчас не потянет зарплаты европейского уровня не только ученым, но и другим специалистам: учителям, врачам, воспитателям, сотрудникам ГСЧС — они не менее важны для страны… Но мы ищем возможности. С этого года наши ученые получают дополнительные надбавки к зарплате по результатам аттестации — они могут достигать восьми тысяч гривен.

Впервые должна заработать Национальная система исследователей — индивидуальные стипендии в размере десяти тысяч гривен в месяц для почти трех тысяч лучших ученых. Также закладываем в бюджет на следующий год повышение заработной платы ученых до 50%. Понятно, что нужно больше. Есть ряд других идей на следующий год, которыми надеюсь поделиться позже.

— Однако, несмотря на все сложности и ужасы войны, есть надежда, что она станет шансом и толчком для поддержки науки, до сих пор считавшейся скорее пассивной сферой расходов, чем ценностью.

— Совершенно верно. Это шанс для науки. Я всегда привожу такой пример: на военных впервые обратили пристальное внимание в 2014 году. На медиков — во время ковида. На ученых — после 2022 года, когда началась технологическая война. Без собственных технологий страна просто не выживет, ведь помощь партнеров не безгранична, а часто их просто нельзя купить. Все наши самые успешные дальнобойные операции — это именно украинское оружие.

Вера в лучшее однозначно есть. И позитивные сдвиги уже есть. У меня лично такое ощущение, что, несмотря ни на что, мы движемся в правильном, украинском направлении.