Отменить каникулы или учить быстрее? Как должны измениться украинские университеты во время войны

Пятый год полномасштабной войны, противостояние с Россией становится все жестче. Как в таких условиях должны работать украинские университеты? Одно очевидно: так, как до войны, уже невозможно.

Первый проректор УКУ Ярослав Притула недавно предложил посмотреть на этот вопрос через категорию скорости: насколько быстро университеты дают стране подготовленных специалистов. Он приводит пример университетов США, которые во время Второй мировой войны переходили на круглогодичное обучение — добавляли летние семестры, сокращали каникулы.

А как обстоят дела в Украине — может ли наше высшее образование и дальше жить по академическому календарю, сформированному для довоенного времени?

Вопрос невероятно точный, если учесть, что мы должны одновременно решать две почти противоположные задачи. Первая — наверстывать образовательные потери, которые начались еще до полномасштабной войны: по данным PISA-2025, украинские подростки отстают от своих сверстников из стран ОЭСР на 1,5–2 года обучения. То есть, чтобы достичь средних показателей PISA-2025, украинским ученикам нужно несколько дополнительных лет обучения. Внутренний разрыв еще больше — разница между результатами учеников из украинского города и села составляет три года обучения. Конечно, эти цифры нужно трактовать осторожно, поскольку исследование PISA-2025 охватило лишь часть территорий, но масштаб проблемы они хорошо показывают.

Вторая задача — нам нужно в ускоренном темпе превращать образование в продуктивный человеческий капитал, так необходимый стране для того, чтобы выстоять. Дефицит кадров — одно из ключевых ограничений украинской экономики — из-за мобилизации, внешней и внутренней миграции и роста спроса на кадры в критических секторах. Поэтому нам придется выигрывать производительностью, технологиями и качеством человеческого капитала — строить экономику талантов, где относительно небольшое количество людей создает непропорционально высокий экономический, технологический и оборонный потенциал. Именно в этом аспекте я предлагаю понимать и формировать образовательную политику как часть долгосрочной стратегии противодействия РФ.

Когда университет становится частью военной машины

Книга Виргуса Рэя Кардозье «Колледжи и университеты во Второй мировой войне», на которую ссылается Ярослав, описывает масштабную перестройку высшего образования США. Но трансформация коснулась не только каникул.

Университеты фактически превратились в технологический и кадровый тыл армии США. Они меняли программы под потребности войны, принимали на обучение военные учебные подразделения, работали на оборонные исследования, теряли студентов из-за мобилизации и становились частью государственной мобилизационной системы.

Как объясняет другой исследователь Роджер Гайгер в книге «Американское высшее образование после Второй мировой войны», после Перл-Харбора и снижения призывного возраста до 18 лет в ноябре 1942-го правительство увидело проблему: если забрать из университетов всех пригодных к службе 18–20-летних, вскоре армия и военная экономика останутся без инженеров, медиков, квалифицированных офицеров и технических специалистов. Встал выбор: либо снижать образовательные требования к будущим специалистам и выпустить ускоренными темпами на рынок труда и в армию недостаточно квалифицированные кадры, либо дать перспективным кандидатам возможность получить университетское образование, одновременно удерживая их в армейской экосистеме (мобилизовать, но предоставить отсрочку, чтобы овладеть нужными государству специальностями).

Выбрали второе. Вместо того чтобы «облегчать» программы обучения, США сохранили высокие стандарты подготовки, но создали специальные программы на базе университетов. Так появилась программа V-12, с июля 1943 года заработавшая в 131 американском университете и колледже. К завершению в 1946 году она дала Военно-морским силам США около 60 тысяч квалифицированных офицеров.

Университеты перестали быть просто центром мобилизационного ресурса — они сами стали его производителями. Для одного студента это могло означать быстрейшее окончание бакалавриата. Для другого — наоборот, получение отсрочки и продолжение обучения медицине или инженерии. Для третьего — мобилизацию и распределение на фронт.

Специализированная программа подготовки для армии (англ. — Army Specialized Training Program) хорошо иллюстрирует этот подход. В начале 1944 года там обучалось около 140 тысяч военнослужащих. Когда перед высадкой в Европе командованию понадобилось больше людей, программу радикально сократили до 30 тысяч. Но оставили в первую очередь медиков, ветеринаров, инженеров, переводчиков и т. п. — другими словами, тех специалистов, полноценная подготовка которых была важнее, чем их досрочная мобилизация. То есть правительство взвешивало соотношение между острой потребностью в военнослужащих и будущей ценностью специалистов в случае длительной тотальной войны.

Однако американские университеты были не только кузницей кадров, но и частью американской оборонно-технологической системы. Гарвард в 1942 году называли «арсеналом Конанта» по имени тогдашнего президента университета Джеймса Конанта. Его ученые работали над средствами радиоэлектронной борьбы и противодействия радарам, технологиями ночного видения, разведкой, взрывчатыми веществами, медицинскими технологиями и препаратами, криптоанализом, а также участвовали в исследованиях, связанных с Манхэттенским проектом и созданием атомного оружия. Кстати, уже к 1945 году доходы Гарварда от государственных контрактов достигли 33,5 млн долл. — третьего показателя среди американских университетов.

Каким должен быть украинский университет в военное время?

Украинский университет должен стать институцией, непосредственно работающей на технологическую стойкость страны. Некоторые элементы такой модели уже появились. Оборонный кластер Brave1 совместно с МОН запустил направление Brave Students, в рамках которого студенческие команды работают над реальными инженерными задачами для беспилотных и роботизированных систем.

В 2026 году прошел University Defense Tech Forum, где университетские команды представили свои разработки, а МОН очертило более широкую рамку — университетские центры передового опыта, стартап-школы, инкубаторы, акселераторы, научные парки и более тесное сотрудничество с Brave1. Но открытым остается вопрос: станут ли эти практики новой моделью университета или останутся набором успешных инициатив?

Американский опыт показывает, что реальное изменение роли университета происходит тогда, когда он системно встроен в цикл «исследование — прототип — испытания — производство — подготовка квалифицированных кадров».

Проблема не в каникулах

Нужно с осторожностью относиться к мнению, что узкое место украинского образования — длительные каникулы. Существуют исследования, показывающие, что простое переформатирование календаря не приводит к чудесам в образовании. Например, в Калифорнии в начале 2000-х годов действовала крупнейшая в США система круглогодичного школьного обучения (multi-track year-round). Учебный год распределяли на несколько циклов с короткими перерывами вместо одного длинного лета. Исследование экономиста Дженнифер Грейвс на основе данных более 800 тысяч учеников не выявило никаких преимуществ такой модели именно для образовательных целей. Другой пример — Нидерланды, где летние каникулы длятся всего 6 недель, а остальное время занимают летние школы. Анализ показал, что позитивный эффект от таких интенсивов есть, но он достаточно умеренный.

Но сегодня для Украины «заполненное лето» крайне важно по причинам, не совсем связанным с образованием. В первую очередь — это социализация в летних школах и лагерях, когда вынужденные гибридные форматы обучения или занятия онлайн сильно усугубляют социальную дезинтеграцию молодежи. Мне доводилось видеть в летних лагерях студентов с прифронтовых территорий, которые учились в одной группе в университете, но физически встретились впервые за несколько лет во Львове.

Вторая причина использования «заполненного лета» — стойкость. Для Украины оно может стать запасом на случай сложной зимы. Россия пытается превратить холод в оружие, нанося удары по энергетике, а местные администрации уже говорят о возможных ограничениях обучения зимой. Поэтому университетам нужно иметь два календаря — обычный и кризисный, который позволит при необходимости перенести часть учебной нагрузки (проекты, практические и лабораторные работы, интенсивные курсы) с зимних месяцев на май–август. Действующее законодательство оставляет для этого немалый простор — студент имеет право на не менее чем 8 календарных недель каникул в учебном году, но это не означает обязательные три месяца летом. Поэтому вопрос не в разрешении МОН, а в способности университетов перепроектировать свой образовательный процесс.

Еще один важный вывод — не нужно создавать одну модель для всех. Для отдельных программ можно внедрять ускорение учебного процесса: интенсивные модули, летние семестры, быстрее признавать результаты обучения, полученные на работе или в проектах, раньше интегрировать студентов в бизнес и государственные программы. Но для милтеха, сложной инженерии, энергетики, медицины, реабилитации, ИИ или исследовательских STEM-направлений правильным может оказаться обратное — удержать студентов в университете и привлечь их к исследовательским задачам от оборонного сектора.

Поэтому одним из главных показателей эффективности образовательной политики в условиях войны должно стать сокращение «времени до готовности» — периода от начала обучения до момента, когда знания и навыки человека начинают реально работать на экономику, армию, науку или громаду. Именно этот путь фактически пытались сократить американцы.

Иными словами, нам нужен ответ на сложный вопрос: какого именно специалиста, какого уровня подготовки и в какой момент должна получить страна. И уже в зависимости от этого определять продолжительность и формат обучения. Возможно, именно так и следует понимать «асимметричную скорость» в образовании: не пытаться обучать всех быстрее, а быстрее получать нужный стране результат. И этим результатом может быть не только дипломированный специалист, но и исследование, технология или готовое к внедрению решение, как это было в «арсенале Конанта».